ТРАВМА И ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ХАОС
Понятие травмы было краеугольным камнем психоаналитической мысли, начиная с ранних исследований Фрейдом (Breuer, Freud, 1893–95) происхождения истерии. Даже после того как Фрейд отказался от «теории соблазнения», заключив, что «если истерики указывают на вымышленные травмы как на причину симптомов болезни, то сущность нового факта сводится к тому, что они создают травмирующие сцены в фантазии» (Freud, 1914, p. 17), он все равно оставил за травмой центральную роль в патогенезе.
Тем не менее, осмысление им травмы пошло далее в роковом направлении: от травмы, обусловленной внешними событиями, к травме, вызванной внутренними силами. Как отмечал Кристал (Krystal, 1978), две различные модели травмы уже присутствовали в «Очерках об истерии». В одной из них травма была продуктом невыносимого, подавляющего аффективного состояния, в другой – вызвана возникновением неприемлемой идеи, например, фантазии.
Позже Фрейд (Freud, 1926) пытался примирить две эти противоположные модели, концептуализируя травму с точки зрения беспомощности Эго под воздействием нарастающего инстинктивного напряжения, безотносительно к тому, было ли оно спровоцировано снаружи или же вызвано изнутри. Сигнальная тревога и психологические защиты были рассмотрены как мобилизация для предотвращения психоэкономической катастрофы.
Таким образом, концепция травмы Фрейда, следом за его теорией психического развития, все больше и больше погружалась в бескомпромиссный интрапсихический детерминизм, кульминацией которого стало овеществленное представление об изолированном ненадежном психическом аппарате, неспособном переработать инстинктивные энергии, заполняющие этот аппарат из его же собственных глубин. Эта концепция психической травмы, основанная на картезианском представлении об изолированном разуме и делающая акцент на количестве инстинктивного возбуждения, превышающем возможности энергетической переработки психического аппарата, сохранилась во фрейдистской эго-психологии, а также в психологии самости, в попытках Кохута (Kohut, 1971) разграничить «оптимальную фрустрацию», обеспечивающую психическое развитие, и травматическую фрустрацию, приводящую к патологическим нарушениям самости.
Очевидно, что теория травмы Фрейда весьма мало помогает в понимании тех трансформационных процессов, которые были описаны в приведенном мной выше примере. Характер травматических состояний пациентки был обусловлен сразу двумя факторами: сексуальным насилием, совершенным отцом, с одной стороны, и интенсивным внушением чувства стыда матерью в ответ на попытку раскрыть той свою эмоциональную боль – с другой. Соответственно, пациентка ожидала аналогичной, внушающей чувство стыда, реакции и со стороны аналитика.
Материнское внушение чувства стыда и отказ в предоставлении эмоционального приюта болезненным аффективным состояниям пациентки были главными составляющими того интерсубъективного контекста, в котором данные состояния были отщеплены и застыли в форме не имеющих названия телесных симптомов. Только тогда, когда аналитик прочно занял позицию сонастроенного, понимающего присутствия, эти симптомы смогли трансформироваться в ужас, который можно проговорить. (Роль языка в трансформационном развитии соматических симптомов аффективных состояний обсуждается в главе 5.)
В согласии с Кристал (Krystal, 1978), я рассматриваю травму как переживание непереносимого аффекта. Более того, как было показано в вышеприведенном примере, непереносимость аффективного состояния не может быть объяснена – исключительно или хотя бы преимущественно – тем количеством или той интенсивностью болезненных чувств, которые вызываются травмирующим событием. Травма конституируется в интерсубъективном контексте, в котором сильная эмоциональная боль не может найти эмоционального приюта, в котором она могла бы быть удержана. В подобном контексте болезненные эмоциональные состояния становятся непереносимыми и, следовательно, травматичными.
Крайне важен тот факт, что болезненные детские переживания сами по себе не должны быть травматичными (по крайней мере, не оставаться таковыми в течение долгого времени) или патогенными при условии, что они имеют место в чутком, отзывчивом окружении. Боль – это не патология. Именно отсутствие адекватной сонастроенности и отзывчивости к болезненным реакциям ребенка является тем фактором, который делает эти переживания непереносимыми и, таким образом, превращает их в источник травматических состояний и психопатологии.
Эта теория относится как к единичным драматическим травмирующим событиям, так и к «кумулятивным травмам» (Khan, 1963), которые человек получает постоянно – на протяжении всего детства. Если Хан описывает «кумулятивную травму» в качестве результата «повторяющихся нарушений материнской роли как защитного экрана» (p. 46), то я понимаю подобную повторяющуюся травму скорее как неспособность к адекватному отклику на детские болезненные аффекты после того, как «защитный экран» был нарушен. Нарциссическое использование детей их родителями, к примеру, может препятствовать признанию, принятию и созвучному отклику на детские болезненные эмоциональные состояния.
Лишенный удерживающего контекста, в котором болезненные аффекты могут быть прожиты и интегрированы, травмированный ребенок, подобно пациентке из моего примера, должен отщепить болезненные эмоции от своего текущего опыта, что часто приводит к психосоматическим симптомам или расколу между субъективным психическим и телесным восприятием. Даже если ребенок в состоянии вспомнить травмирующие переживания, он все равно мучится сомнениями относительно достоверности и даже вообще реальности своих переживаний, что связано с отсутствием сонастройки, т. е. с тем дефицитом, который, по-моему, лежит в основе эмоциональной травмы. Травмированный ребенок не сможет развить устойчивость к аффекту и способность использовать аффект как направляющий сигнал; болезненные аффекты при своем появлении будут стимулировать всплеск травматических состояний (Socarides, Stolorow, 1984/85).
В целом можно сказать, что «травма развития не теряет своей значимости и продолжает подпитываться за счет установленных инвариантных и непреклонных организующих принципов, которые остаются за пределами… влияния рефлективного самосознания и последующего опыта» (Brandchaft, Stolorow, 1990, p. 108). Травмированный ребенок, например, может «заключить», что его собственные болезненные ощущения и неудовлетворенные эмоциональные потребности являются проявлениями отвратительных постыдных дефектов и, следовательно, должны быть изгнаны из сознательного опыта и человеческого общения; ребенок, по сути, обвиняет свои собственные реактивные аффективные состояния в тех травмах, которые и спровоцировали эти состояния. Создание подобных организующих принципов, которые часто ведут к глобальной подмене субъективной реальности ребенка реальностью воспитателя (Brandchaft, 1993; Stolorow, Stolorow, 1989), сохраняет связь с травмирующим или неотзывчивым воспитателем и одновременно предохраняет от ретравматизации.
Сформировавшись, подобные принципы, часто действующие на дорефлексивном уровне, остро повышают чувствительность травмированной личности к любому последующему опыту, который поддается интерпретации как действительное или лишь возможное повторение первоначальной травмы, что требует той или иной оборонительной деятельности. Ретравматизация действительно происходит тогда, когда случается повторение первоначальной травмы, когда получают свое подтверждение организующие принципы, выкристаллизовавшиеся из первоначальной травмы, или же когда теряется эмоциональная связь с источником альтернативных путей организации опыта, без которого старые принципы вновь выступают на передний план.
Нигде декартово учение об изолированном разуме не принесло столько вреда, как в теориях травмы. Несмотря на давние попытки Ференци (Ferenczi, 1933) указать на ошибочность игнорирования насилия, в частности сексуального, при патогенезе неврозов, а также несмотря на его указание на то, что в действительности психоаналитики своими ошибками, вызванными слепотой, воспроизводят первоначальную травму, систематическое физическое насилие над детьми стало рассматриваться психоаналитиками лишь сравнительно недавно.
Интерпретировать эмоциональный хаос или шизоидный уход пациентов, в детстве подвергшихся насилию, как «фантазии» или «пограничное состояние личности», равносильно обвинению жертв и тем самым – повторению характерных черт первоначальной травмы. Как ребенок, по отношению к которому было применено насилие, не способен обвинить собственных родителей, поскольку он в них нуждается и, следовательно, вынужден подавлять или отрицать свой опыт переживания насилия, так и травмированный пациент без помощи аналитика, вполне вероятно, будет чувствовать себя вынужденным подавлять собственное осознание сбоев в терапевтических отношениях или даже обвинять себя в их возникновении, тем самым пытаясь пережить травмы, возникающие в процессе анализа, как если бы это были детские травмы.
Роберт Д. Столороу — Травма и человеческое существование
