ОСОБЕННОСТИ ИНТЕРСУБЪЕКТИВНОГО ПСИХОАНАЛИЗА
В современном психоанализе есть направление, идущее от венгерской школы, а затем к Д. Винникотту. Это направление оформилось между 1930-ми и 1940-ми годами и дало основу интерсубъективности. Постулируемая этим направлением значимость ранней атмосферы приводит нас к таким моделям психоаналитической мысли, которые уделяют большое внимание отношениям с ранними объектами и видят в этом основу развития психики (не только в отношении влечений). Отсутствие этих объектов, их неадекватность или невыполнение ими своих функций имеют огромное значение для возникновения психических болезней.
Как следствие, эдипов конфликт более не рассматривается как единственный фактор возможных патологий. Казалось бы, можно просто дополнить эдипальные патологии нарциссическими превратностями, но очевидно, что все сложнее. В настоящее время мы движемся в направлении осознания и других инстанций, порождающих и движущих психику, связанных между собой и образующих сложную ткань взаимодействий.
Как уже указывалось, невозможно создать единую объяснительную систему, метапсихологию, способную охватить все сложности психики. Исходя из этого Блейхмар предпринял попытку некой интеграции психоанализа, нейробиологии и когнитивной психологии, объединяя их в модульной концепции. Один из ярких представителей интерсубъективизма – Д. Лихтенберг.
Принципы интсубъективистов
Стараться создать дружественные осознанные доверительные отношения с пациентом.
Систематически применять эмпатию.
Признавать значимость умения понимать происходящее с точки зрения пациента, прежде всего с учетом его нынешних эмоций и прежнего эмоционального и понятийного опыта. Важно понять, какой аффект необходим пациенту для успокоения или стимуляции.
Принцип «послание содержит послание». Классический подход к слушанию пациента включает сомнение по поводу его сообщений: если пациент говорит о настоящем, он защищается от прошлого, если говорит о прошлом, защищается от переноса, если говорит о переносе, он бежит от воспоминаний. В результате послание пациента подвергается обесцениванию, а опосредованно через это обесценивается и сам пациент. Поэтому предлагается больше внимания и времени уделять манифестному содержанию. Предполагается, что это несет больше информации и понимания, чем фокус только на защитах и генезисе.
Предлагается переосмыслять нарративное содержание (обоими участникам) ради лучшего понимания. Кто, как, что, сколько и где. Более подробное описание нужно для того, чтобы прочувствовать жизненный опыт пациента.
Позволять пациенту (и выносить это) вести нас туда, куда ему нужно, это является основой для исследования переноса. Однако Лихтенберг определяет перенос как ожидания, обусловленные прежним опытом, а не как воспроизведение. Для него перенос во многом – форма бессознательной коммуникации, и эта новая коммуникация, которая рождается в интерсубъективном пространстве, в большей степени бессознательна. Пациенты воспринимают бессознательное участие аналитика, ему самому неведомое.
Конструкция «модельная сцена»: нужно позволить многочисленным неизвестным состояниям обоих участников проявляться в виде неких «сцен», которые должны быть поняты и могут быть использованы в качестве примеров. Эти сцены могут привноситься как пациентом, так и аналитиком и иметь различное происхождение: воспоминания, сны, образы, фильмы, рассказы. Эти сцены воспринимаются не как нечто всплывающее из подавленной памяти, а как что-то объективное и актуальное. В данном случае целью является не реконструкции, а способность к концептуализации.
Важны мотивации неприятия пациентом чего-либо. Эти мотивации не должны интерпретироваться как защита или избегание. Когда изучается какой-то аффект или какое-либо эмоциональное состояние, это нужно делать до тех пор, пока пациент пребывает в этом состоянии, но не дольше. В противостоянии или в интенсивном избегании пациентом чего-либо проявляется его способность доверять тому пространству, где он может проявить свое недовольство в полной мере.
В отношении интервенций аналитика происходит отказ от традиционной модели, в которой аналитик информирует пациента о том, что тот не знает. Интервенции должны охватывать всю гамму коммуникации (вербальные и невербальные коммуникации), чтобы способствовать осознанности. Предполагается уделять больше внимания вопросам, деталям с тем, чтобы аналитик мог корректировать и дифференцировать свое собственное представление. Но в то же самое время аналитик должен учитывать свое собственное мнение, помимо того, что «он спонтанно эмоционально вовлекается».
Нужно оценивать воздействия наших интервенций на пациента, следовать за его откликами и исследовать эти отклики. Лихтенберг (Lichtenberg, 1989) делал акцент на том, что мотивации обусловлены жизненным опытом и во многом зависят от того, как происходило аффективное взаимодействие ребенка и тех, кто о нем заботился.
Бакал (Bacal, 1998) утверждал, что терапевтическое действие оказывают не последствия инсайта, полученного вследствие интерпретации (и даже не преимущественно от этого). Терапевтический эффект возникает в результате нового опыта в отношениях с терапевтом, готовым отзываться специфическим терапевтическим образом как на страдания пациента, так и на его усилия, направленные на достижение частных жизненных целей.
Текст призывает аналитика отказаться от информирования пациента и сосредоточиться на «новом опыте в отношениях», но при этом требует от аналитика постоянно корректировать и дифференцировать свое собственное представление о пациенте. Если терапия — это новый опыт отношений, а не инсайт, то зачем аналитику тратить силы на интеллектуальную коррекцию своего мнения? Это подмена эмоционального присутствия бесконечным самоанализом и технической «дифференциацией».