РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ. ПЕРЕНОС. КОНТРПЕРЕНОС
Парадоксально, но когда терапевты начинают замечать и переосмысливать свою предвзятость и привилегии, то для них становится возможным начать следовать непременному условию психотерапии — узнать, оценить и стать полезными для уникального индивида, которым является их пациент. Более того, терапевты, которые способны беспристрастно оценивать свои предубеждения и привилегии, также имеют больше возможностей, чтобы понять свои побуждения и быть действительно ориентированными на пациента. В этом поможет сложное явление — репрезентация.
Афроамериканская активистка XIX века Анна Джулия Купер (Anna Julia Cooper) говорила: “Когда я куда-то вхожу и где бы я не находилась, вся раса входит вместе со мной и находится там” (цитата из [ Giddings, 1996, р. 14]). Высказывание Купер имеет смысл для каждого терапевта и для каждого пациента. Не важно,
где и как происходит терапия, в комнату входят личный и культурный опыт, привилегии и предубеждения как терапевта, так и пациента.
Терапевты представляют что-то своим пациентам, а те представляют что-то в ответ. Эти явления представляют нечто большее, чем просто перенос или контрперенос. Репрезентируемые вещи (т.е. этническая принадлежность, пол, социальный класс и другие, которые будут обсуждаться далее в этой главе) в настоящее время активно обсуждаются в социальной среде. Они не существуют в основном в прошлом опыте,который символически или бессознательно приходит или переносится в терапевтическую среду. Динамика репрезентации, даже если она символическая, — это не просто бессознательные репрезентации личной истории; это межличностные, социальные, духовные и политические реалии, в которых происходит терапия.
Смирение, которое приводит к компетентной культурной практике
с людьми, пережившими травму, или с другими группами пациентов, требует повышенного осознания всего того, что репрезентуют обе стороны. Это особенно актуально, когда либо пациент, либо терапевт — компонент личной или исторической травмы для собеседника. Для того, чтобы включить в работу культурную составляющую, терапевты должны учитывать, какое значение могут иметь видимые и невидимые аспекты идентичности, к которым клиенты невосприимчивы.
Терапевты могут пытаться отрицать социальные реалии, говорить себе (а иногда и своим пациентам), что они не обращают внимание на фенотип, пол, гендер, фигуру или акцент пациентов. Такие заявления, которые отражают опыт привилегий или проблематичные методики обучения этическим моделям, воспринимаются как дискредитирующие по отношению к клиентам из целевых групп, которых иногда воспринимают иначе и с которыми обращаются в мире так, как это обусловлено их многогранными идентичностями.
Привилегия, как это ни парадоксально, наделяет человека недостаточной осведомленностью, потому что одним из аспектов привилегии является то, что один член группы не должен представлять всю группу. Например, нельзя рассматривать гетеросексуала, который находится в бракоразводном процессе, как доказательство несостоятельности этой сексуальной ориентации. Его нужно воспринимать просто как
отдельного человек, который имеет неудачный опыт отношений. Еще пример, американского ребенка европейского типа, который плохо справляется с математикой, нельзя рассматривать как доказательство того, что у людей с таким происхождением и фенотипом отсутствуют математические способности. Если основная многогранная идентичность психотерапевта происходит от доминантных/агентных групп и на него сильно влияют неосознанные предположения о привилегиях, он уделяет повышенное внимание тому, кем является человек, — ему
необходимо смирение, которое приведет к компетентной культурной практике. Такое исследование личной идентичности может также усилить эмпатию, поскольку терапевты доминантных/агентных групп перестают понимать, как оставаться видимым, слышимым или ощутимым символом чего-то — хорошего, плохого или посредственного.
Основная предпосылка культурного смирения терапевта заключается в том, чтобы никогда не пользоваться доверием своих пациентов. Это согласуется с тем, что известно о работе с комплексными травмами. Травма сама по себе разрушает доверие. Людям, пережившим межличностную травму, могут понадобиться годы, чтобы поверить, что их терапевт не станет одним из их обидчиков. Если терапевты открыто
указывают на различия таким образом — осознанно или неосознанони передают сообщение об угрозе при помощи того, что они репрезентуют; или если пациент вызывает параллельную реакцию у терапевта, то эти различия и репрезентации не только повышают культурную компетентность, но и помогают сделать шаги к повышению эмпатии и сопереживания.
Однако, когда терапевты представляют пациентам текущую или
историческую травму и осознают это, они увеличивают возможность завоевать доверие, если говорят правду об осознании своей роли как представителя своей культуры. Признание и подтверждение улучшения динамики, которая возникает в результате такой репрезентации в терапии, может продемонстрировать пациентам готовность говорить
правду. Она не просто создаст дискомфорт для пациента, но и создаст дискомфорт для терапевта. Ситуация становится более сбалансированной, когда терапевты признают свои привилегии и демонстрируют собственную идентичность, как часто делают их пациенты из целевой группы в повседневной жизни.
Таким образом, можно просто сказать: “Мне интересно, что значит для нашей совместной работы то, что я, по-видимому, трудоспособный, а вы — человек с видимыми ограничениями”. Психотерапевт может проявить культурное смирение несколькими способами. Во-первых, терапевт честно говорит о привилегиях и о балансе власти, но порожденной этими привилегиями. Во-вторых, терапевт берет на себя ответственность за открытие дискуссии. Этот процесс обычно более некомфортный (поскольку потенциально является источником вины и/или стыда) для члена доминантной/агентной группы. Он не может отрешиться ни от темы, ни от дискомфорта, ни от реальности пациента. Наконец, терапевт признает осознание того, что он представляет свою доминантную/агентную группу в этой диаде. Эти и подобные
терапевтические методы не являются формулой “как быть культурно компетентным”. Однако такое принятие диффузных диалогов о различиях — один из многих способов, с помощью которых культурное смирение может улучшить на практике работу с людьми, пережившими комплексную травму. Благодаря этому такие пациенты могут чувствовать себя в некоторой степени более безопасно. Они будут знать, что не только они осознают такое неравенство привилегий и что они не несут единолично ответственность за то, чтобы признать и интегрировать
это в терапию.
