ФРЕЙД О ПЕЧАЛИ ОТ ПОТЕРИ Однажды летом я прогуливался по цветущей местности в обществе…

ФРЕЙД О ПЕЧАЛИ ОТ ПОТЕРИ

Однажды летом я прогуливался по цветущей местности в обществе молчаливого друга и одного юного, но уже с лучшей стороны зарекомендовавшего себя, поэта. Поэт восхищался красотами окружающей нас природы, но не радовался им. Ему мешала мысль, что вся эта красота была обречена на исчезновение и что зимой ее не станет, как равным образом не станет и всего прекрасного и благородного, что создали и могли бы создать люди. Более того, все, что он любил и чем восхищался, казалось ему обесцененным ибо предназначением их судьбы была бренность.

Мы знаем, что такое превращение всего прекрасного и совершенного в тлен может стать источником двух различных душевных порывов. Один ведет к болезненной мировой скорби молодого поэта, а другой — к протесту против утверждаемой действительности. Нет, невозможно, что-бы все это великолепие природы и искусства, мира наших впечатлений и внешнего мира действительно должно обратиться в ничто. Было бы бессмысленно и кощунственно верить в это. Каким-то образом оно должно иметь возможность продолжить свое существование, избавившись от всех губительных воздействий.

Это требование вечности — слишком явный результат нашей жизни желаний, чтобы претендовать на право быть реальностью. И болезненное может быть действительным. Я не мог бы ни решиться оспорить всеобщую бренность, ни добиваться того, чтобы для всего прекрасного и совершенного было бы сделано исключение. Однако я возразил пессимистически настроенному поэту, что бренность прекрасного не несет с собой его обесценения.

Напротив, из этого следует повышение его значимости! Ценность преходящего обусловлена его редкостью во временном отношении. Ограничение возможности наслаждения чем-либо увеличивает его драгоценность. Я считал, что непонятно, почему мысль о бренности прекрасного должна была бы омрачить нам радость, доставляемую им.

Что касается красоты природы, то после каждого исчезновения зимой она возвращается в следующем году, и в отношении к продолжительности нашего существования это возвращение может быть обозначено как вечное. В своей собственной жизни мы считаем навсегда исчезающей красоту человеческого тела и лица, но именно эта недолговечность добавляет к её прелести дополнительную. Если взять цветок, цветущий всего одну-единственную ночь, то его цвет от этого не становится для нас менее великолепным.

Я меньше всего мог бы согласиться с тем, что красота и совершенство произведения искусства и достижений разума должны были бы обесцениться из-за их временных рамок. Даже если придет время, когда картины и статуи, которыми мы сегодня восхищаемся, разрушатся, или следующий за нами человеческий род не поймет больше произведений наших поэтов и мыслителей, или, наконец, наступит геологическая Эпоха, в которой все живое на Земле окаменеет, ценность всего этого прекрасного и совершенного определяется исключительно его значением для жизни наших ощущений, и ему самому не требуется существовать дольше, и поэтому оно независимо от абсолютной длительности во времени.

Я считал эти рассуждения бесспорными, но заметил, что на поэта и его друга я не произвел впечатления. Из этой неудачи я сделал вывод о вмешательстве сильного аффективного момента, который затуманил их
суждение; но я полагал, что со временем обнаружу и этот момент. Должно было иметь место душевное сопротивление печали, которое обесценивало их наслаждение прекрасным. Представление, что это прекрасное преходяще, сообщало обеим чувствительным натурам предчувствие печали из-за его упадка, и так как душа инстинктивно отворачивается от всего, что причиняет боль, они чувствовали, как наслаждение прекрасным омрачено мыслью о его бренности.

Печаль о потере чего-то, что мы любили и чем восхищались, кажется неспециалисту столь естественной, что он считает ее само собой разумеющейся. Но для психолога печаль — большая загадка, один из тех феноменов, которые люди не проясняют сами, но к которому сводят другое темное. Мы полагаем, что люди обладают в известной мере способностью любить, называемой либидо, которое в начале развития обращается к своему собственному Я. Позднее, но, впрочем, весьма рано, оно отворачивается от Я и обращается на объекты, которые мы до некоторой степени принимаем в наше Я.

Если объекты разрушаются или пропадают для нас, то наша способность к любви (либидо) снова свободна. Она может взять себе взамен другие объекты или на время вернуться к Я. Но в настоящее время мы не понимаем и не можем объяснить на основе какой-либо гипотезы, почему, однако, это отделение либидо от его объекта должно протекать столь болезненно. Мы видим только, что либидо цепляется за свои объекты и не желает терять их даже тогда, когда компенсация уже лежит наготове. Вот такова печаль.

Зигмунд Фрейд — Преходящее