ДИНАМИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ РЕВНОСТИ
В рамках данной работы, с опорой на материал, полученный в ходе психологической практики с отмеченной проблемной областью, мы хотим предложить авторскую модель динамической структуры ревности. При этом эта модель касается наиболее в регрессивно-генетическом плане ранней ревности, которая подчас сложно поддается когнитивной конкретизации и психологической проработке, основанной на рационально-ориентированных интервенциях. Данный тип ревности мы обозначили в качестве первичной. Это уточнение является важным и позволяет отделить данный тип ревности от иных ее проявлений и форм (например, генетически более поздних, — экзистенциальных). Ниже, мы надеемся, станет понятным подобное дифференцирующее обозначение ревности.
Клинический материал, полученный в ходе работы с вышеотмеченной проблематикой, позволил нам выделить несколько, на наш взгляд, наиболее важных и взаимосвязанных характеристик:Во-первых, этиология проявлений специфических переживаний ревности практически полностью бессознательна. Несмотря на сознательную рационализацию причин, определяющих данные переживания, зачастую сами носители этих переживаний не без иронии отмечают, что реальное поведение объекта ревности, мягко говоря, не совсем конгруэнтно степени их аффективных реакций. Так, например, часто имеют место острые переживания ревности в отношении событий прошлого, когда сам субъект ревности отсутствовал в плоскости межличностных отношений объекта ревности. Вместе с тем, даже эти события воспринимаются субъектом ревности как «измена».
Во-вторых, сам бессознательный материал, продуцируемый в ходе аналитической работы, принадлежит тому уровню психической организации личности, для которого конвенциональное вербальное описание не совсем подходит. Иными словами, регрессивный материал, характерный для этого уровня сложно поддается вербальной проработке.И, в-третьих, зачастую сам материал ревности является скрытым за иными психологическими деструкциями. Так, например, материал ревности нередко скрывается в клинической картине различных фобий
Полученный клинический материал позволил нам выделить три психологических регистра, отражающих свой специфический сегмент в динамической структуре ревности. Эти регистры можно обозначить как: «СЛИЯНИЕ», «ВТОРЖЕНИЕ» и «НУЖНОСТЬ». Мы понимаем, что эти обозначения имеют достаточную долю условности, вместе с тем ключевые содержательные моменты, на наш взгляд, они отражают. Каждый выделенный регистр имеет свое динамическое содержание и специфический семантический контекст.
Регистр слияния
«Не знаю почему, но мне нужно, чтобы она была всегда рядом. Я живу только тогда, когда она рядом. Когда ее нет, меня разрывает на кусочки. Так больно… Мне кажется, легче умереть… Это сложно объяснить, я не знаю… Но, когда она появляется, мне становится скучно. Я вроде как бы даже забываю про нее, я начинаю чувствовать себя странно…»
Данный регистр представляет собой специфический способ восприятия объекта в качестве части или продолжения собственной самости, игнорируя его автономность. Более того, любой намек на отдельность объекта (будь то не связанные с субъектом интересы или же реальные объекты) воспринимается как угроза фрагментации: «Часть меня действует без меня!». Аффективные последствия вышеотмеченного в виде агрессии и тревоги, порой доходящей до паники, являются в этом отношении достаточно показательными. Иными словами, этот регистр отражает нарциссически инвестированное содержание.
В этом отношении можно обратиться к работам Х.Кохута, который для обозначения нарциссически катектированных объектов, предложил достаточно удачный, на наш взгляд, термин — объект самости (self-object). При этом, в традиционном смысле, объект самости не является объектом как таковым. Он не воспринимается отдельно. «В этом случае, — отмечает Х.Кохут, — ожидаемый контроль над другими людьми больше напоминает контроль над своим телом и разумом, которым хочется обладать взрослому человеку, нежели контроль, который он надеется получить над другими людьми».
При этом объект этой нарциссической оккупации чувствует себя в состоянии удушья и порабощенности. Его самого практически и нет, его репрезентация слита с бессознательными генетически ранними конфигурациями (в теории Кохута — это «грандиозная самость» и «идеализированное родительское имаго»), которые наиболее остро и тонко активизируются в психотерапевтическом процессе. Сформированные в результате неизбежного крушения первичного нарциссизма они занимают ключевую роль в психоаналитической терапевтической модели Кохута. Терапевтическая реактивация этих образований в форме переноса является основным предметом его психоаналитических исследований.
Фактор контроля и слияния субъекта с объектом отчетливо отражен также в понятии «проективная идентификация». Будучи одной из наиболее важных категорий кляйнианского психоанализа, проективная идентификация представляет собой процесс вкладывания или помещения субъектом собственных чувств в объект таким образом, что объект берется под контроль и на время становится агентом отщепленных частей субъекта. В контексте наших рассуждений, стоит отметить, что одним из мотивов проективной идентификации может являться преодоление сепаративной тревоги. В этом случае разрушение границ между субъектом и объектом, а также выраженный контроль являются важнейшими характеристиками происходящего.
И в первом и во втором случае мы имеем дело с неразделенностью объекта от субъекта, где ценность самого объекта определяется качеством редуцирования «вложенных» или «слитых» с ним бессознательных импульсов, фантазий, чувств и генетически ранних конфигураций. Отдельность объекта не существует, объект является продолжением субъекта. Примечательным обстоятельством так же является факт «обезличивания» объекта, при актуализации регистра.
Напрашивается вывод, что фундаментальную неразделенность субъекта от объекта, наблюдаемую при первичной ревности, можно объяснить тем, что объект на время замещает недостающий сегмент самости субъекта. Именно этим объясняется та острота боли, тревоги и агрессии, которую испытывает субъект ревности при малейшем намеке на «отдельность» объекта. Именно здесь актуализируется «другой/другая», нарушающий нарциссическое слияние, переходящее в контроль. Именно здесь актуализируется регистр, который мы обозначили в качестве регистра вторжения.
Регистр вторжения
«Я представляю, как бью его, уродую, как у него выпадают зубы. Я представляю, как раскалывается его череп. У меня такое чувство, что душа отделяется от тела и причиняет ему боль. Она находится там, где находится этот человек»
Регистр вторжения представляет собой репрезентацию внешней динамически структуры, нарушающей регрессивное диадическое единство субъекта и объекта. Данный регистр, с одной стороны, наиболее сильно когнитивно конкретизирован, с другой — имеет выраженную вариативность в пространстве и времени. Именно здесь можно наблюдать аффективную фиксацию агрессивных импульсов и когнитивную фиксацию на образе, который имеет разную степень структурированности. Порой навязчивая фиксация на конкретном образе не ограничена ни во времени, ни в пространстве. Образ в этом случае представлен кропотливым анализом, имеющим достаточно сложную структуру.
Для большей ясности приведем несколько примеров, представляющих когнитивную конкретизацию вторгающегося агента.
1. «Мне хочется стереть его, уничтожить, стереть! Стереть в порошок, пусть он превратиться в пыль! На мелкие кусочки, а кусочки превратятся в крупинки, в ничто! Исчезнет! Никогда его не будет! Я хочу, чтобы он умер. Исчез! Сгнил к черту».
2. «Мне кажется, что она преследует нас всю жизнь…»
Репрезентации вторгающегося агента достаточно часто проявляются и в материале сновидений. Так, одному из моих клиентов постоянно снились нацисты, внезапно вторгающиеся в селение, где он когда-то жил. При этом наибольшую аффективную силу имела его неспособность куда-то сбежать, так как его близкие, «не понимали его слов» и того, что надвигается угроза. Другому клиенту в периоды нарастания приступов ревности несколько раз снилась змея. Он даже вскакивал ночью с кровати в паническом ужасе, включал свет и видел эту змею. Пока не понимал, что змеи нет.
Соотнося содержательное наполнение регистров слияния и вторжения, бросается в глаза следующий диссонанс, а именно диссонанс «обезличенного» регистра слияния и «очеловеченного» регистра вторжения. Последнее, на наш взгляд, объясняется разными типами катектирования объекта. В первом случае – это нарциссический катексис, а во втором — объектный. При актуализации регистра слияния объект воспринимается как часть или продолжение самости субъекта, любой намек на автономность воспринимался как угроза фрагментации собственной самости. В свою очередь, при актуализации регистра вторжения объект кропотливо изучается, каждый нюанс подвергается тщательному анализу, просматривается выраженная когнитивная и аффективная фиксация на объекте/объектах. Однако эта фиксация в большинстве случаев не содержит в себе попыток контроля.
Регистр нужности
«Постоянное ощущение пустоты… Я как маленькая игрушка… Брошенная и никому не нужная. А вокруг никого. Нет, люди есть. Они вроде бы есть, но в то же время их нет. Пустые какие-то и смотрят на меня. А мне страшно…»
Для обозначения третьего и, вероятно, ключевого в аккумулирующем значении регистра мы использовали термин «нужность». Вероятно, обозначение может показаться несколько наивным, однако настолько часто приходиться слышать от наших клиентов, страдающих от ревности, именно это обозначения (в различных вариациях) для выражения того, что мы хотим описать. Это и послужило мотивом выбора именно этого обозначения.
Данный регистр является наиболее ранним в генетическом отношении. Из трех выделенных регистров его наиболее сложно описать или подобрать наиболее точные обозначения. Именно здесь, выражаясь языком Ш.Ференци, царствует язык ребенка. А язык взрослого не совсем подходит для описания. Тем не менее, мы попробуем отразить наиболее существенные содержательные аспекты этого регистра. В первую очередь, данный регистр покрывает совокупность потребностных динамических состояний, отражающих необходимый безопасный уровень интимности в диадных отношениях.
Под интимностью мы понимаем форму отношений, в которой возможно подтверждение онтологического статуса ребенка или регрессировавшего взрослого в его потребностном интерперсональном проявлении. При этом именно фактор надежной и устойчивой среды является условием онтологического присутствия. Известный британский психоаналитик Дональд Винникот применил термин «холдинг» (от английского hold – держать), определяя под этим заботу и поддержку ребенка со стороны матери. «Это дает возможность ребенку, быть, из которого затем вырастает способность действовать и испытывать воздействие» — заключает Винникот.
Возможно, некоторые приведенные параллели помогут более или менее наглядно выразить вышеотмеченное. Так, М.Балинт, изучая ранние объектные отношения через призму клинического опыта, приходит к идее первичной любви, одной из характеристик которой является пассивный характер. Эта форма отношений отличается односторонним характером, где первичны и единственны потребности одного. А другой является объектом или даже своего рода средой для удовлетворения потребности ребенка или регрессировавшего взрослого в слиянии, скрещении или объектной гармонии.
Японский психоаналитик Т.Дои в своей знаменитой работе «Анатомия зависимости» предложил концепцию «амаэ», отражающую ориентацию на принятие со стороны объекта. Существительное «амаэ» является производным от глагола «амаэру», отражающим состояние желания или надежды на принятие и любовь со стороны объекта. Вышеотмеченное характеризует базисную структуру отношений матери и ребенка. Здесь осуществляется попытка преодоления дифференцированности за счет процессов ассимиляции, — что бы ни делал ребенок, он знает, что будет снисходительно принят объектом «амаэ».
В русском языке присутствует достаточно близкое, на наш взгляд, по содержанию слово «жалеть», имеющее несколько значений, среди которых ключевыми являются: «чувство сострадания к кому-либо» и «нежелание расстаться с чем-либо». Одним из употребительных ранее значений слова являлось также «любить».
Говоря о регрессивной природе регистра и сложности его лингвистического описания, можно вернуться к клиническим наблюдениям Ш.Ференци относительно «языка взрослого» и «языка ребенка». «Мы очень много говорим в анализе о регрессиях в инфантильность, — пишет Ш.Ференци, — только сами по-настоящему не понимаем, до какой степени правы; мы много говорим о расщеплении индивидуальности, но, кажется, недостаточно оцениваем глубину этих расщеплений. Если мы поддерживаем наше невозмутимое, воспитательное отношение даже vis-a-vis с опистотоническим пациентом, то окончательно рвем ниточку, связывавшую его с нами.
Пациент, ушедший в транс,- действительно ребенок, который больше не реагирует на интеллектуальные объяснения, а только, может быть, на материнскую приветливость, без которой он чувствует себя одиноким и обделенным в своей самой большой потребности (Курсив мой – С.Я.В.), — а значит, находится в той же невыносимой ситуации, которая привела однажды к расщеплению его психики и в конечном итоге к болезни. Поэтому неудивительно, что пациент не может не повторять снова образование симптома так же, как делал это в начале своей болезни».
М.Балинт, изучая природу регрессивных процессов, выделил два типа регрессии – злокачественную и доброкачественную. Если первая осуществляется «с целью удовлетворения», то вторая – «с целью признания». Аналитик в этом контексте зачастую выполняет роль первичных субстанций, рассматриваемых в рамках «теории первичной любви». Под «признанием» можно, на наш взгляд, выделить целый кластер потребностных состояний и условий, соотносящихся с содержанием выделенного нами регистра. И ключевым в этом отношении является, как уже отмечалось выше, подтверждение онтологического статуса ребенка или регрессировавшего взрослого в его потребностном интерперсональном проявлении.
Данный регистр в наиболее явной форме когнитивно конкретизируется в своем дефицитарном выражении.
1) «Я как бомж… Бомжи на центральном рынке. Немытые, с грязными ногтями. Их выгоняют, бьют. А им некуда идти. Хотя бы палочку, чтобы зацепиться…».
2) «Он курил, меня это раздражало. Но больше всего то, что однажды он мне сказал, что у него нет стимулов, чтобы бросить… Я не стимул, чтобы бросить курить».
При достаточном уровне регрессии содержание регистра проявляется в материале сновидений. Типическое, повторяющееся сновидение молодого человека, страдающего острыми приступами ревности: «Я лежу в кровати. Неподвижный, в каком-то переходе, разделяющим два больших здания. Эти здания похожи на больницу. Около меня проходят какие-то чужие люди».
Примечательным моментом является то, что достаточно часто дефицитарное состояние нужности проявляется в форме стыда: «На меня все смотрят. У меня мятое платье. Хочется провалиться». Или же в форме легких ипохондрических беспокойств. И первое, и второе представляют собой регрессивные состояния незащищенности и нарциссической обнаженности.
В заключении, для большей ясности, постараемся метафорически обозначить содержание регистра нужности. Представим темный лес. Ребенок, держась за взрослую руку, идет по тропинке. Каковы функции этой «руки»? Их слишком много. Она ведет ребенка, задавая направление и скорость. Она создает безопасность, путем удержания. Наконец, она просто присутствует. И это присутствие критически необходимо для того, чтобы ребенок полноценно ощущал собственное присутствие.
Ярослав Спиридонов — Динамическая модель ревности: концептуальные, клинические и функциональные аспекты
