Тренинги Коуч Василий Данилов улучшай свою жизнь
full screen background image
Search
17 ноября 2026
  • :
  • :

ВОПЛОЩЕННЫЙ ЯЗЫК Для меня язык, который трогает, — это язык, который не ограничивается вербальной…

ВОПЛОЩЕННЫЙ ЯЗЫК

Для меня язык, который трогает, — это язык, который не ограничивается вербальной передачей мыслей, но передает также чувства и ощущения, которые сопровождают эти мысли. Его также можно было бы назвать «воплощенным языком». Именно на этом языке я стараюсь говорить, когда провожу психоанализ для пациентов, которым в определенных ситуациях бывает трудно добраться до символического значения слов. Вспомним о том, что, как это ясно продемонстрировала Ж. Годфринд, ранний опыт имеет «сенсорное измерение, связанное с голосом матери».

Если моя речь как аналитика пробуждает или возрождает у пациентов телесные фантазии, то это может помочь им понять эмоциональное значение забытых сенсорных или телесных переживаний, которые, в свою очередь, смогут стать отправной точкой для работы по обдумыванию и символизации.

Исследуя язык, на котором аналитик может обращаться к пациентам на сеансах психоанализа, я буду руководствоваться тремя вопросами: на каком языке говорю я? как помочь пациентам лучше говорить? и наконец, как помочь будущим аналитикам найти свой язык?

Язык отражает единство личности. Если нас трогает чья-то речь, то это связано с различными факторами, помимо содержания этой речи. Так, нам прекрасно известно, какую роль играют голос и мимика: если привести крайний пример, то одна и та же фраза в зависимости от того, как она будет произнесена, окажется обращена либо только к разуму собеседника, либо к его разуму, чувствам и даже к его ощущениям. Помимо этого, есть еще целый ряд факторов, таких как выбор слов и стиль высказывания. Однако не стоит полагать, что инфравербальная коммуникация является надстройкой для речи, как если бы она была независима от говорящего.

Для меня самым важным является следующее осознание: говорит всегда человек. Отражает ли речь этого человека его полностью с его характером, со всеми его особенностями и предпочтениями в этот конкретный момент?

Речь зависит от человека, который ее создает, и внутренняя позиция говорящего влияет на его речь и на то, как собеседник его слушает. Когда сам говорящий проводит внутри себя более или менее непроницаемые границы между мыслями, аффектами и телесными ощущения, это сказывается на его речи, например, он будет в большей степени обращаться в своей речи к разуму. И напротив, если человек ощущает единство своего существа, это неизбежно отразится на его манере говорить. Возможно, у его собеседника возникнет ощущение, что речь говорящего обращена ко всей его личности, и скрыто требует от него во время слушания мобилизировать аффекты и ощущения, вызывающие фантазии, в том числе фантазии телесные. Такую ситуацию можно наблюдать, даже если содержание речи представляется очень научным.

Говорящий может в большей или в меньшей степени осознавать то, как он говорит, и намеренно уделять больше внимания определенному аспекту своей речи. Например, математик может осознанно фокусироваться на рациональной стороне речи, чтобы донести до коллег точные научные наблюдения, в то время как мать, обращающаяся к новорожденному через речь-лепет, сосредоточена на передаче аффектов. Однако, как мне кажется, фокус на том или ином аспекте языка не мешает ему отражать внутреннюю позицию говорящего.

Становится понятно, почему аналитик вынужден отдавать предпочтение воплощенному аспекту языка, когда обращается к пациентам, страдающим из-за отсутствия внутренней связности: им как раз нужно быть услышанными аналитиком, который бы слушал их всем своим существом — своими мыслями, чувствами и телом, связанными воедино, и говорил бы с ними, обращаясь ко всей их личности.

Речь аналитика может служить посредником для анализанта, это напоминает мне мать, которая обращается к репрезентациям тотальных объектов в разговоре с ребенком, чей внутренний мир в основном состоит из частичных внутренних объектов. Речь матери служит посредником для ребенка. Именно поэтому, например, когда в начале анализа я озвучиваю пациенту фундаментальное правило, вместо традиционного «Говорите все, что приходит вам в голову…» я произношу лишь «Говорите все, что приходит вам.».

Мне не хочется ограничиваться головой (разумом), я хочу оставить пациенту свободу мысленно продолжить эту фразу так, как он считает нужным: то, что приходит ему в голову, естественно, но, вероятно, и то, что приходит ему в сердце, в чувства, в тело. Сам пациент должен почувствовать не только то, что приходит, но и откуда оно приходит. Незавершенность моей фразы представляется мне скорее достоинством, чем недостатком: она указывает нужный путь, и мне больше нравится сохранять ее открытой и давать пациенту понять, что ему самому предстоит ее улучшить.

П. Люкет неоднократно подчеркивал этот аспект речи аналитика, он считал, что часто пациентам в психоанализе нужно, чтобы аналитик использовал язык, отличный, по его собственному выражению, от «языка ясной мысли» (Luquet, 1983). Последнему он противопоставлял язык метапервичной мысли, вызывающий фантазии, близкий к поэзии, сфокусированный на аффектах, отсылающий к предсознательным механизмам и передающий не линейную мысль, а то, что Люкет называл «синтетической» мыслью. Как бывший живописец, П. Люкет сравнивал этот язык с языком художников и поэтов: язык, который скорее намекает, нежели объясняет или показывает.

Как и для П. Люкета, для меня важно создать язык, который мог бы сейчас дотронуться до пациентов, проходящих психоанализ. Но, естественно, он пишет иначе, чем я, и его выражение «язык метапервичной мысли» мне не подходит. Мне хотелось, чтобы название для такого языка само по себе отражало его характер. С этой целью я использовала выражение «слова, которые трогают», из-за его двойного значения: оно отсылает к прикосновению и одновременно к эмоциональному движению. Отталкиваясь от телесного значения, это выражение стремится к символическому.

Мне кажется, что невозможно почувствовать, что представляет собой язык, который трогает, если не обратиться к клиническому примеру, который поможет нам понять, что передается между психоаналитиком и его пациентом посредством слов. В этом конкретном примере мы сосредоточимся на изучении языка психоаналитика, а не на понимании аналитического процесса.

В начале сеанса Элиза рассказывает сон: «В закрытом водоеме большая раненая собака со сломанной лапой, она крутится по кругу в водовороте течения. Глаза собаки мутнеют, она умирает. Я ухожу, я ничего не могу сделать, затем возвращаюсь, потому что не могу позволить, чтобы собака там захлебнулась, но я не знаю, что делать». Элиза предлагает ассоциацию: «Однажды в путешествии я видела раненую собаку, которая умирала под безразличными взглядами прохожих. Мне хотелось попросить о помощи, но я не могла говорить, потому что не знала местного языка». Взгляд собаки из сна напоминает Элизе о взгляде ее матери, очень пожилой женщины.

Элиза продолжает ассоциацию: «Это напомнило мне о трагическом случае, который произошел недалеко от того места, куда я в детстве приезжала на каникулы. Течение в реке создавало воронки в воде, устремленные ко дну водовороты, которые называли „котелками“. Однажды рядом гуляла пара с собакой. Собака упала в такую воронку, мужчина нырнул в реку, чтобы ее спасти, но утонул вместе с ней».

Слушая этот рассказ о сне и связанные с ним ассоциации, я ясно слышала просьбу Элизы о помощи, а также ее страх и ее бессознательное желание затащить меня в смертельный водоворот. Во мне возникало множество разнонаправленных ассоциаций, связанных с тем, что происходило в анализе до этого. Я видела себя в различных переносных ролях и не знала, на каком уровне в итоге я сделаю интервенцию: страха кастрации или ощущения того, что я оставалась безразлична к ее драме, и желания моей смерти. Я не теряла уверенности и ждала, испытывая и определенное облегчение: ведь Элиза принесла мне сон, ассоциации к нему, кажется, она начала прорабатывать конфликты, символическая функция активировалась. Проявилась живая сторона Элизы, что в то время редко происходило в анализе.

Но внезапно вновь пробуждается другая сторона пациентки, которая как раз часто проявлялась в анализе, и отрешенным и холодным тоном Элиза произносит: «Анализ это всего лишь слова, анализ бесполезен». На меня обрушилось чувство подавленности, мне казалось, что я падаю в воронку течения. В контрпереносе я подумала, что моя подавленность может быть связана с массивной проективной идентификацией, которой бессознательно воспользовалась Элиза, что это может быть моя проективная контридентификация. Возможно, Элизе бессознательно важно было сообщить мне этот ранний, предшествующий речи опыт, чтобы я помогла ей найти его смысл, и этот опыт, несомненно, относился ко времени, когда она была еще слишком маленькая и не могла говорить.

Рассказывая о своем сне, Элиза произнесла фразу «Я не могла говорить». Когда она бессознательно спроецировала в меня свое ощущение падения в водоворот течения, как в анализе, где, как ей казалось, она ходит по кругу, то, конечно же, она это сделала для того, чтобы я помогла ей найти смысл. Элиза была активной женщиной, и перед лицом трудностей ей было скорее свойственно действовать, нежели думать. Теперь мне казалось, что Элиза бессознательно проецировала ощущение пустоты наружу, в меня, поскольку ощущать его в себе было слишком болезненно.

Даниэль Кинодо — Слова, которые трогают: Психоаналитик учится говорить




Одно мнение к “ВОПЛОЩЕННЫЙ ЯЗЫК Для меня язык, который трогает, — это язык, который не ограничивается вербальной…”

  1. Igor Baryshev

    Недаром первый чат-бот 1960х именовался Элизой)
    Он работал (и сразу прошёл тест Тьюринга)) только потому, что имитировал психоаналитика. Это оказалась легче всего алгоритмизуемая дискурсивная позиция🪿

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика