УТРАТА РЕБЕНКА
Мы все, в какой-то степени, являемся теми, кто мы есть, благодаря нашим значимым взаимоотношениям. Мы – дети своих родителей, мы – брат или сестра наших братьев и сестер, мы – мать или отец своего ребенка, и мы – партнеры по жизни нашего спутника по жизни. Тогда кто же мы, если эти люди умирают?
Когда, например, умирает родитель, мы больше не можем обратиться к нему, как мы делали это и прежде в поисках комфорта или заинтересованности в нас, за советом, иногда даже чтобы повздорить или поспорить. Этого нам тоже может не хватать. Когда умирают оба родителя, мы можем обнаружить, что больше не защищены, как раньше, перед лицом собственной смерти.
Более того, мы понимаем, что больше не являемся ничьими детьми. Мы можем обнаружить, что у нас больше нет родного очага – буквально или эмоционально, в лице родителей, которые его представляли. Братья и сестры также могут быть крайне важны, как соперники, каковыми они иногда были, или как товарищи по детству, с которыми мы вместе проходили важные жизненные ступени.
Для многих людей труднее всего приспособиться к смерти супруга, особенно если дети уже покинули семью или их не было вообще. Постоянное присутствие спутника по жизни заменяется тогда отсутствием, которое может казаться неотступным. Такое отсутствие само по себе может стать болезненным «присутствием», которое никогда не исчезает полностью.
Смерть ребенка – это самый мучительный опыт. Медсестра, много лет проработавшая с умирающими людьми, написала о разных видах смертей, с которыми сталкиваются медсестры[36]. Со стариками может возникать некоторое чувство облегчения, особенно, если пациент страдал. С молодыми пациентами всегда было труднее: найти смысл в их смерти, если они не прожили всей жизни? Но она говорила, что наиболее болезненной смертью для большинства медсестер является смерть ребенка. Она говорила о смерти чьего-то другого ребенка. Как же это может чувствоваться родителями, у которых умер их собственный ребенок? Мы можем только представлять себе, чем это может быть для кого-то другого. По большей части, это все-таки остается за пределами нашего воображения.
Те, кто перенес смерть ребенка, иногда отмечают, что их боль неописуема, и нам необходимо это понять. Они никогда не смогут по-настоящему поделиться с другим человеком, хотя им, возможно, надо попытаться. Им постоянно напоминают о том, что у них было и что могло бы быть. Дети других людей могут стать мучительным напоминанием, как и опустевший дом, когда-то полный жизни. Эта постоянная пустота, появившись однажды, может остаться раз и навсегда.
В моей клинической практике, я, наверное, гораздо чаще, встречался с теми, кто потерял своих детей, чем с испытывавшими другие потери. Однако большая часть из того, чему я при этом научился, может быть применена в какой-то степени и к другим утратам.
Не менее значимо и то, что, наверное, самой общей чертой, наблюдавшейся среди моих пациентов, с которыми я встречался годами, была смерть ребенка, умершего в детстве моих пациентов. Их родители так и не оправились от произошедшего полностью. В семье оставалось ощущение скорби об умершем ребенке, о чем, возможно, никогда не говорили, может быть, даже никогда не признавали. Но на детство накладывалась тень, даже если сиблинг еще не был рожден. Часто предпринималась попытка справиться с этой особой потерей, найти успокоение в рождении другого ребенка как можно скорее, чтобы заполнить непереносимую пустоту. Тогда ребенок-«заместитель» впитывает в себя все семейное горе. Но он или она никогда не сумеет заменить потерю полностью.
Горевание связано со способностью позволить себе продолжить жить дальше. Оно – не о замещении и не о создании усыпальницы для мертвого, как хотела одна семья, когда планировала купить фамильный склеп и похоронить там своего ребенка, чтобы, в конечном итоге, воссоединиться всем в одной могиле. Возможно, для кого-то это и было бы решением, но не для этой пары. Для них было важнее (хотя тяжелее) спланировать отдельное погребение, являвшееся для них фокусом их горя, и оставить своего ребенка там, где они не могли присоединиться к нему в буквальном смысле.
Чтобы устроить другое место вечного покоя, они должны были суметь увидеть, что им нужно быть более укорененными в текущей жизни, в надежде быть вместе с другими детьми, с семьей среди живых, а не присоединяться эмоционально к своему умершему ребенку в его могиле. Но для достижения этого им требовалось время, их нельзя было торопить, им необходимо было увидеть, что наступит день, когда их жизнь будет концентрироваться не на смерти их ребенка, а на чем-то другом.
Патрик Кейсмент — Обучение у жизни: Становление психоаналитика
#ЖизньДуши
ЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ