СТРАХ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ
Тем, чьи умы не свободны, войны, революции и радикальные движения никогда не принесут свободы: они лишь сменят один вид рабства на другой. Это лишь один из уроков двадцатого столетия. Освобождение ума – это не панацея, но без него яростная риторика и кровопролития бесполезны, и тирания продолжается. Большинство людей, считающих себя радикалами и революционерами, все еще цепляются за обветшавшие идеи вроде правосудия и равенства и зависят от вины и страха, подобно нашим отцам и матерям. Но теперь нам нужна новая автономная мораль.
Ошибались те, кто надеялся, что смерть Бога принесет им свободу от вины и страха. Падение великого авторитета религии в моральных вопросах не принесло нам автономии. Оно принесло нам лишь разнообразные заменители религии. Потребность в таких суррогатах коренится в особом виде страха — страхе принятия решений.
Освобождение от страхов – это движение к некоторой цели: к автономии. Быть автономным – то же самое, что быть свободным. Человечество всегда жило в тени страхов. Но о страхе почти ничего не было известно до тех пор, пока Фрейд не положил начало его исследованию, изучив некоторые необычные фобии. Немного позже некоторые философы-экзистенциалисты высказали представление, что всему человечеству свойствен один и тот же страх: страх перед смертью.
Это представление было выражено столь темным языком, что обсуждение его сводилось главным образом к смыслу фраз, то есть не выходило за пределы книг и не занималось фактами. Может быть, следовало бы спросить, что побуждает некоторых авторов выражаться таким образом, будто они хотят помешать пониманию и критике, и почему легионы профессоров и студентов наслаждаются такими текстами. Робкий микроскопизм, бросающийся в глаза во всех академических кругах, связан с разновидностью глубокого страха, все еще не получившей названия.
Человечество стремится к автономии, но боится ее. Человек не хочет жить под игом вины и страха. Автономия состоит в том, чтобы принимать с открытыми глазами решения, определяющие собственную жизнь. Но человек, боящийся принимать судьбоносные решения, склонен прикрывать автономию метафизическим туманом и сбиваться на боковые пути, втягиваясь в головоломные споры о свободе воли и детерминизме. Гораздо легче определять автономию до тех пор, пока от нее ничего не останется, чем добиваться автономии в том вполне содержательном смысле, в котором она достижима. Существует важнейшее различие между принятием с открытыми глазами решений, управляющих нашей жизнью, и любым способом уклонения от них. Лучший путь к пониманию автономии – начать с рассмотрения некоторых главных стратегий, с помощью которых люди ее избегают; этим я и займусь.
Здесь важно держаться специфических и конкретных вещей. Разговоры о «свободе» и о «страхе свободы» сразу же наводят на бесполезные вопросы о «свободе». У этого термина столько разных значений, что нам нужен более точный термин. «Автономия» имеет меньше ассоциаций, и как только я определил мое значение этого слова, другие способы его употребления не вкрадутся в мою речь. Страх автономии – это безымянный ужас, так что я вправе выбрать имя для его обозначения: я называю его децидофобией.
В судьбоносных решениях, формирующих наше будущее, можно ощутить свободу; и эти решения вызывают крайний страх. Каждое такое решение касается норм, стандартов и целей. Страх уменьшается, когда все это рассматривается как нечто заданное. Но сравнение и выбор целей и стандартов вызывает сильнейшую децидофобию.
«Децидофобия» может относиться к «решению», и этот смысл здесь прежде всего имеется в виду. [Decide – решать, принимать решение] Но это слово может также относиться к «отпадению» (fall off) (поскольку растения с опадающими зимой листьями называются листопадными) [Deciduous – листопадный; deciduous trees – лиственные деревья], и децидофобия имеет нечто общее с акрофобией, то есть со страхом высоты. Наше выражение «take the plunge» [Сделать решительный шаг] подсказывает уместность обоих смыслов. Децидофобия – это также страх падения.
Люди боятся не всех решений. Децидофобы отнюдь не боятся мелочных различий, а, напротив, наслаждаются ими. В самом деле, погружение в микроскопические решения – это хороший способ избегать серьезных.
Джон Б. Уотсон (John B. Watson), основоположник бихевиоризма, утверждал, что есть только два врожденных вида страха: страх внезапного громкого шума и страх падения – внезапного исчезновения опоры. Этот его тезис, основанный на экспериментах над младенцами, получил широкое признание. Что касается децидофобии, то нельзя доказать, что это врожденное свойство человека, и не особенно важно, верно это утверждение или нет. Важно, что с децидофобией можно справиться, хотя гораздо труднее преодолеть старые страхи, чем приобрести новые.
Легко понять, почему родители культивируют у своих детей акрофобию: падение с высоты опасно, и взрослые, которым привили ужас перед высотой, передают его своим детям. Этому гораздо легче научить, чем осторожности, уверенности в себе и навыкам, позволяющим насладиться вершинами гор. Точно то же относится к децидофобии.
Если кто-нибудь принимает без опасений судьбоносные решения, касающиеся других, он представляет собой угрозу. Если кто-нибудь без колебаний выбирает рискованные пути, способные сформировать его характер и будущую судьбу, он может стать столь непредсказуемым, что станет опасностью для общества. Самый легкий способ обеспечить устойчивость – это внушить страх. Гораздо труднее обучить навыкам, необходимым для принятия ответственных решений.
Кто выбирает ответственное поведение, тот взвешивает альтернативы. (Эта тема развивается дальше в главе «Новая правдивость»). Что страшит децидофоба – это необходимость сравнивать судьбоносные альтернативы и выбирать между ними с открытыми глазами, вполне сознавая связанный с таким выбором риск. В основном, у него есть три возможности: избегать решений; подтасовывать карты, чтобы одна из альтернатив казалась очевидным образом правильной и не связанной ни с каким риском; или уклоняться от ответственности. Он не должен даже выбирать между этими возможностями: их можно сочетать между собой. Короче: надо избегать, если возможно; подтасовывать, если это не удается; и во всех случаях не оставаться единственным, на ком лежит ответственность.
Было бы разумно, если бы наши опасения были пропорциональны числу людей, которых может существенно задеть наше решение; но людям свойственно придавать непропорциональное значение самим себе. Больше всего они страшатся решений, формирующих их характер и их будущее.
Я исследую множество стратегий, помогающих децидофобам избегать головокружения. Все они включают в себя отказ рассматривать существенные альтернативы. Если человек закрывает глаза во время кризиса, естественно предположить, что он испуган. Но если он попросту ведет себя так, как будто он испуган, это не освобождает его от критики. Моя критика децидофобии относится также к тем, кто не испуган, а только ведет себя, как будто испуган.
Кьеркегор был отцом экзистенциализма. В его мышлении главное место занимали страх и чувство вины, в особенности в его книге «Концепция страха» . Он писал в ней, в качестве христианина, о первородном грехе, но сверх того он показал, что существует тесная связь между страхом и свободой, и назвал страх «головокружением от свободы». Образ головокружения наводит на мысль об акрофобии – о страхе падения. И в самом деле, христианство назвало «падением» первое утверждение человеческой свободы и первое судьбоносное решение человека. Но Кьеркегор не увидел проявления децидофобии в своем собственном погружении в веру. Более того, он не сумел распознать большинство главных стратегий.
Дальше него пошел в понимании децидофобии Жан-Поль Сартр. Его знаменитое заявление 1943-го года, что человек «обречен быть свободным», ясно говорит о том, что человек находит бремя свободы тяжким. Сартр описал в своей беллетристике и философии, каким образом люди пытаются скрыть свою свободу от самих себя: они утверждают, что их руки связаны, что они жертвы своих родителей или обстоятельств, хотя в действительности свобода принимать судьбоносные решения – неотъемлемое достояние человека. Эту свободу сохраняет даже узник, осужденный на казнь. Согласно ранней философии Сартра, человек и есть свобода, но всегда рассматривает себя как вещь. Таким образом он поддается тому, что Сартр называет mauvaise foi. [Недобросовестность, злонамеренность (фр.)] На моем языке, эта недобросовестность и этот постоянный самообман побуждаются децидофобией.
К сожалению, при философском обсуждении этих механизмов на Сартра серьезно повлиял немецкий экзистенциализм, и особенно Мартин Хайдеггер с его фундаментальной онтологией: целью построений Сартра было истолкование Бытия. Иногда Сартр приближался к хайдеггеровскому обскурантизму. Это помешало ему заметить некоторую серьезную путаницу в своих рассуждениях; и в свой поздний период Сартр последовал за поздним Хайдеггером и Кьеркегором в область экзегетического мышления – одну из десяти стратегий децидофобии. Этот великий диагност сам стал жертвой болезни, которую он изучал.
Эрих Фромм назвал свою раннюю книгу «Бегство от свободы», но вопреки этому названию он мало содействовал пониманию децидофобии. Он не вышел за пределы социологической школы, предпринявшей изучение так называемой авторитарной личности, и нашел важный пример этого типа в Германии, особенно в процессе роста нацизма. Могло бы показаться, что приход к власти тоталитарных правительств объяснялся децидофобией; но это серьезная ошибка. В тех случаях, когда тоталитаризм одержал победу, этому есть более правильные объяснения.
Например, в Германии президент Веймарской республики поручил Гитлеру сформировать кабинет, когда его предпочитало лишь меньшинство избирателей, так что ему пришлось сформировать коалиционное правительство. Его партия была наибольшей отдельной партией, но было много партий; и большинство людей, голосовавших за Гитлера, не имело понятия, какое лишение свободы их ждет. Они были не так уж озабочены свободами других, но вовсе не стремились избавиться от собственной свободы. В их мотивы входило негодование по поводу Версальского договора и неспособности демократических государственных деятелей добиться его изменения; страх коммунизма; мечты о национальном величии; и ненависть к евреям. Но никакое сочетание этих мотивов не привело бы Гитлера к власти, если бы республику не постигло экономическое бедствие.
В истории не было случая, когда бы избиратели выбрали правительство по той причине, что оно предлагало им меньше свободы. В случаях, когда люди предпочли правителей, отнявших у них свободу, было нечто решительно неблагополучное во всем наборе альтернатив, и люди, получившие большинство, не объяснили избирателям, что их свобода будет ограничена. Люди не мечтают о рабстве и концентрационных лагерях. Напротив, такие представления побуждают их бороться или даже рисковать жизнью ради свободы. Не существует двух типов людей – любящих свободу и предпочитающих рабство. Мифы этого рода мешают понять децидофобию. Существуют более тонкие способы избегать судьбоносных решений.
Одна из стратегий избежания судьбоносных решений – это религия. В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Великий Инквизитор подробно объясняет, как римская католическая церковь освободила людей от бремени принятия судьбоносных решений. Его рассуждения оставили след в мышлении Сартра и Фромма. Странно, однако, что Достоевский возлагает вину только на римскую церковь. Великий Инквизитор утверждает, что «главное стремление каждого – это тоска по общине верующих»; я могу к этому прибавить: потому что он страшится встретиться с выбором судьбоносных решений. Инквизитор говорит, что для истинного спасения людей есть лишь один путь – отнять у них свободу, и утверждает, что люди в конечном счете хотят лишь собраться «в единодушный и гармонический муравейник».
В романе не сказано, что те же обвинения можно было бы выдвинуть против греческой православной церкви, и что другие религии тоже берут на себя обязанность говорить людям, чт`o хорошо и чт`o плохо, чт`o правильно и чт`o неправильно, тем самым избавляя их от столкновения с трудными вопросами. Религия говорит: Делай это, и не делай того! Или: Ты должен, или ты не должен. Вместо того, чтобы предложить нам оценить различные виды поведения, она дает нам нормы, вместе с подробными указаниями. В действительности религии выработали традицию, защищающую верующего от ситуаций, в которых неизбежен трагический выбор.
Самой очевидной иллюстрацией является монашество, требующее лишь одного главного решения: однажды навсегда отказаться от свободы принимать серьезные решения. Не столь жесткую позицию занимает в своем ордене иезуит. Как обычно, существуют разные степени повиновения. Но люди, ставшие монахами или монахинями, не сталкиваются больше с судьбоносными решениями – как жить, с кем жить, что делать и во что верить.
Как правило, человеку не приходится даже решать подчиниться власти религии: он рождается в лоне церкви, а затем, на пороге отрочества, проходит конфирмацию – прежде чем ему представится возможность исследовать альтернативы и сделать выбор. Человек не столько решает оставаться в лоне церкви, как не решает из него выйти. Децидофобия его удерживает.
Конечно, это не все, что есть в религии; другими аспектами религии я подробно занимался в других книгах. И побуждением присоединиться к религии не всегда является децидофобия. Пожалуй, для иллюстрации этого вопроса лучше всего рассмотреть выбор самоубийства. Я не включаю этот случай в мои десять стратегий, поскольку к такому решению прибегают относительно немногие. И все же, часто к самоубийству побуждает неспособность выстоять в одиночку и принимать судьбоносные решения. Но этот выбор не обязательно внушается децидофобией. Во многих ситуациях человек может выбрать самоубийство с открытыми глазами, рассмотрев доводы против него и исследова
Уолтер Кауфман — Без вины и правосудия
