СОПРОТИВЛЕНИЕ ПСИХОАНАЛИТИКА
Профессиональная аналитическая позиция предполагает некоторые усилия – постоянное сдерживание влечений, поддержание технической нейтральности, свободно парящего внимания, собственного нарциссического баланса. С увеличением в практике доэдипальных пациентов увеличивается и напряжение аналитика для сохранения аналитической позиции.
Несмотря на то, что мы верим в эффективность психоаналитического лечения, а также, несмотря на наше терпение и усилия в поддержании профессиональной позиции, со временем происходит усиление напряжения в психическом функционировании аналитика, что может вызывать дополнительное сопротивление.Остановимся на некоторых проявлениях сопротивления аналитика, список которых может быть расширен:
‒ сонливость на сессиях. Чаще всего это может быть связано с «заражением» аналитика защитными процессами пациента, психика которого бессознательно стремится избежать контакта с определённым опытом или чувствами. Пациент как бы «закрывает нам глаза» с помощью примитивных процессов – отрицания, расщепления, проективной идентификации. Также это может быть связано с регрессией пациента, его соприкосновением с ранними, агрессивными, разрушающими чувствами, и аналитику совсем не хочется сейчас, например, быть объектом, на который проецируются эти чувства. При этом свою сонливость мы можем объяснять чем угодно (усталостью, плохим сном или погодой);
‒ стойкое желание избавиться от определённого пациента. Конечно, здесь важно различать его с истинной контртрансферной реакцией. Или, например, затянувшийся бесполезный анализ, в котором ничего не происходит, теряются чувствительность и живость реакций;
‒ бессознательное, полусознательное избегание обсуждения определённых тем совместно с пациентом или упорное игнорирование определённых тем;
‒ ригидность реакций аналитика на сессиях с конкретным пациентом. Иногда нас что-то побуждает повторять одни и те же вопросы, ответа на которые нет, задавать вопросы вместо присоединения, конфронтировать с сопротивлением в лоб и т.д. Неожиданно мы можем обнаружить, что мы «неживые» с конкретным пациентом и всё время повторяем всплывающие вопросы из книг или фразы из супервизий;
‒ различного рода отыгрывания (опоздания, пропуски сеанса со стороны аналитика, забывание предупредить пациента об отмене сессии). Отыгрывание вовне со стороны аналитика – это, например, обсуждение материала сессий с коллегами и домашними. Оно всегда служит функциям сопротивления вне зависимости от того, что ещё может означать, так как помогает аналитику снять напряжение. Упорное нежелание «нести» конкретно этого пациента на супервизию;
‒ потеря интереса к тем или иным пациентам чаще может усиливаться в конце рабочего сезона. Это может быть связано с сопротивлением признать, что мы – люди и наш контейнер тоже имеет определённые пределы и возможности. В таком случае – это сопротивление признанию ограниченности наших скромных возможностей и отказа от всемогущества. Если мы это признаём, то вовремя едем в отпуск или устраиваем себе перерыв. Или, как минимум, понимаем, что наша практика предполагает наличие более серьёзных перерывов или организации рабочего дня таким образом, чтобы перерывы давали возможность восстановиться, потому что важно освободить себя от «остатков» материала пациента с прошлой сессии. В итоге возникает перегруз, который сказывается, допустим, в конце сезона. Иногда этот перегруз может не компенсироваться 1,5-месячным отпуском. Каждый для себя решает, какой ритм отпусков ему лучше использовать для того, чтобы оставаться «живым» в аналитической позиции.
Этот список сопротивлений можно продолжать, но мне хотелось бы остановиться на конкретном аспекте. Сегодня невозможно игнорировать тот факт, что невротический пациент стал редким гостем в наших кабинетах. В основном, мы имеем дело с пограничным или нарциссическим функционированием наших пациентов. Это требует переосмысления нашей работы, нашей аналитической техники, а также расширения понимания возможных форм сопротивления со стороны аналитика.
Мы говорим о работе с доэдипальными пациентами, которые характеризуются ослабленными функциями эго и преобладанием первичных защит, основанных на расщеплении: всемогущий контроль, проекция/проективная идентификация, отрицание, расщепление, идеализация/ обесценивание (Кернберг). Воздействие этих особенностей доэдипального пациента на психику аналитика может вызывать ответныые специфические формы сопротивления.
Для успешной работы сопротивление должно быть проанализировано и разрешено. Это справедливо и в отношении сопротивления аналитика.
Психоанализ меняется. Мы говорим об этом на конференциях, на страницах журнала ЕАРПП, в наших проектах для начинающих коллег и на мастерских для профессионалов. Всё больше дефицитарных пациентов, требующих именно «доращивания», всё меньше невротиков, которые эффективно реагируют на классические психоаналитические техники, к которым мы привыкли.
Психоанализ трансформируется от искусства толкования к искусству бытия с пациентом. Важнее не толковать, а быть с пациентом. Это гораздо сложнее. Обобщая слова А. Ферро о современной технике психоанализа, речь идёт, скорее, об искусстве создания среды, в которой «слабые ненасыщенные интерпретации вплетаются в оживлённый диалог с пациентом». Происходит что-то вроде постоянной совместной интерпретации, расширяющей возможности самовыражения пациента. Такая техника работы эффективна для лечения детей, подростков, а главное, пациентов с тяжёлыми личностными проблемами и дефицитом символизации.
За этими словами стоит огромный труд души аналитика, который контактирует с более ранними довербальными слоями психики, которые ассоциированы с проективными идентификациями и насыщены мощнейшими разрушающими аффектами зависти и ненависти, зонами нарциссического дефицита и пустоты. В переносе у доэдипальных пациентов разыгрываются примитивные объектные отношения, но переживаются они как сильные аффекты, отделённые от когнитивной составляющей (О. Кернберг), метаболизировать которые, порой, крайне сложно.
Рабочее аналитическое расщепление предполагает разделение эго на наблюдающую анализирующую часть и эмпатически чувствующую. Эта чувствующая эмпатичная часть может сканировать переживания пациента и, соответственно, эмпатично отвечать. Мы чувствуем все части пациента: и его боль, и его отвращение, и агрессию и т.д.
Одно из определений аналитической позиции состоит в следующем – это сохранение наблюдающей части эго и исследование различных чувств пациента как положительных, так и отрицательных. Х. Кохут писал, что эмпатия – это способ познания, при котором человек особым образом настроен на восприятие сложных психологических конфигураций. В оптимальных условиях эго будет использовать эмпатическое наблюдение, сталкиваясь с задачей сбора психологической информации. Эту информацию, связанную с доэдипальными областями, которые насыщены пустотой, болью, отчаянием, невозможными переживаниями нам нужно эмпатически прочувствовать и назвать для себя.
Дж. Гротштейн пишет: «первые сто лет развития психоанализа прошли под знаком подавления и вытеснения. В течение его второго столетия в качестве основного механизма будут выступать расщепление и проективная идентификация». В норме расщепление и проективная идентификация у невротически организованного пациента сосуществует с другими более зрелыми формами переработки опыта и коммуникации. «Преобладание проективной идентификации и расщепления проистекают из детской психической катастрофы – разочарования, краха и отчаяния. Проективная идентификация в своей базовой коммуникативной форме – это крик, агония младенца, который должен поместить в мать свой опыт так, чтобы мать знала, что чувствует младенец, и знала, что с этим делать» (Гротштейн).
Поэтому терапевт, признающий важность этого канала коммуникации должен позволить себе как бы забеременеть материалом пациента, впустить его в себя. Эмпатировать нужно не только для того, чтобы воспринять коммуникацию пациента, но и для того, чтобы дать опыт нормальной симбиотической связи с матерью-средой (Винникотт) или первичным объектом самости (Кохут). По существу, младенческая психика даёт запрос материнской психике, и та на него откликается, удовлетворяет. Речь идёт не о вербальном вопросе и ответе, а о специфических реакциях. Мать для младенца – божественная, опорная, идеальная фигура. Она осуществляет как физиологическую заботу, удовлетворяя потребности в питании и гигиене, так и психическую заботу.
Далее Гротштейн пишет: «И младенец, и пациент хотят, чтобы мать или терапевт, с которыми они связаны, были фоновыми объектами, которые стали бы доской для отражения их мыслей и одновременно трансформирующими объектами, которые могли бы “поймать”, рассортировать и осмыслить проекции так, чтобы появились значение и смысл». Также и младенец, и пациент очень чувствительны к проекции на своих родителей и на терапевта, таким образом, пространство проективных идентификаций – это сеть, которая действует в обоих направлениях. Следовательно, наши приятные фантазии и мечтания о пациенте, желание видеть его светлое будущее, равно как и негативные фантазии (отвращение, желание избавиться от него), равносильно влияют на развитие пациента в анализе. Это требует качественно иного контакта, большего напряжения со стороны аналитика, его огромного труда и проработанности в собственном анализе.
Мы можем наблюдать сопротивление аналитика такому контакту. Одно из сопротивлений Оно со стороны аналитика – сопротивление коммуникации с пациентом поверх проективной идентификации, приводит анализ в тупик. Чаще это можно отследить на супервизии, а также найти слова для состояния, которое вкладывает пациент в аналитика.






Отличная статья! Спасибо!
Супер!
Кадр на фото из 1 сезона сериала «Пациенты»
Очень полезная статья 🙌