Тренинги Коуч Василий Данилов улучшай свою жизнь
full screen background image
Search
20 ноября 2026
  • :
  • :

СЛУЧАЙ СЕМЕЙНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ Однажды ночью я проснулся, наверное, из-за сновидения, которое не мог вспомнить,…

СЛУЧАЙ СЕМЕЙНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ

Однажды ночью я проснулся, наверное, из-за сновидения, которое не мог вспомнить, хотя старался изо всех сил; заснуть снова я не смог. Я решил сесть за стол, надеясь, что смогу зафиксировать мысли, которые приходили мне в голову, раз уж содержание сновидения было мне недоступным.

Вскоре мои мысли вернулись к лечению пары, которое завершилось около четырех лет назад. Женщина в этой паре, я называю ее Сара, умерла год назад и прекратила лечение примерно за четыре месяца до того, как скончалась. Сара и Том были женаты около 25 лет, они познакомились и полюбили друг друга, когда учились в университете, но годы вместе были трудными, а их семьи — сложными. Им обоим было около 55 лет, у них было трое детей, они никогда не проходили психотерапию, но чувствовали, что их браку конец, и пришли ко мне, воспользовавшись последним шансом разобраться.

Начинать лечение пары, готовой разорвать длительные взаимоотношения, было для меня не в новинку, но работать с партнерами, один из которых на момент начала лечения смертельно болен, было необычно. У Сары последние 10 лет был метастатический рак груди, и она хотела, чтобы их брак жил — или была готова уйти, но тогда я этого не знал. Также я не знал, насколько ей будет плохо, и что каждый раз, когда она как будто поправлялась, она становилась немного более физически уязвимой и слабой.

Время, однако, было не на ее стороне. На нашей последней встрече Сара преподнесла мне подарок, от которого слезы навернулись у меня на глаза. Она поблагодарила меня за работу, которую мы проделали, за свой брак и за то, что так удачно нашла в Кембридже терапевта, который любит верховую езду. Сара выросла на Западе, на ранчо с лошадьми и коровами. В подарок мне она принесла камень, найденный в поле на Западе, которому индеец придал форму лошади. Сара положила этот камень в бархатный мешочек, который тщательно уложила в подарочную коробку. Сара сказала мне хранить его в безопасном месте, потому что его легко разбить, но я знал, что она говорит мне не забывать ее, и понимал: тот парадокс, что она прочна как камень, и при том хрупкая и легко ломается, был ее восприятием себя.

Я спросил ее, почему они с мужем хотят прекратить лечение сейчас и не хочет ли она избавить меня от наблюдения за своим медленным умиранием. Сара посмотрела на меня взглядом, который я никогда не забуду и сказала: хотя я, может, считаю ее милым человеком (каким она и была), «доктор Райш, вы бы ни за что не захотели встретить меня в темном переулке». Сара была высококлассным юристом, адвокатом с мощной фирмой, и ей нужно было быть такой, поскольку ее отец, как она говорила, ел людей заживо на завтрак, обед и ужин, был зловредным, жестоким и очень деструктивным человеком, и его боялись все, — но только не Сара, которая ссорилась с ним до самого конца.

Я сидел за столом и, наталкиваясь взглядом на найденный камень, который Сара мне подарила, думал о ней и скучал. Я понял, что, скучая по ней и позволяя своим мыслям свободно течь, начал думать о других пациентах, с которыми работал за последние 46 лет, и что некоторые из них умерли от болезней в ходе психотерапии или незадолго после того, как терапия закончилась. Эти пациенты в основном, — но не все, — проходили парную терапию.

Медленно я начал позволять себе снова их вспоминать, я не всегда помнил их имена, но всегда — их самих. Когда я начал припоминать, что это были за люди, оказалось, что их было немало. Я начал считать и насчитал 8 человек, которые умерли во время лечения или после его завершения. Я говорил с коллегами, спрашивая, каков был их опыт в практике с пациентами, которые умерли от болезней. Некоторые коллеги потеряли, может, 2-3 пациентов из-за болезней, максимум 4, и мне стало ясно, что мой опыт работы с пациентами, которые умерли, был необычно значимым. Я стал просматривать аналитическую литературу в поисках того, что писали о смертях пациентов, — и оказалось, что писали об этом очень мало. В психоаналитической литературе, которую я просмотрел, гораздо больше было написано о смерти аналитиков и о том, как это влияет на их пациентов, но практически ничего существенного — о влиянии смертей пациентов на терапевта/аналитика.

Мои мысли перенеслись назад к первому у меня случаю пациента, который умер в ходе лечения (Reich, 1995). Один из моих первых супервизоров, со времени учебы в Массачусетской больнице общего профиля, стал моим другом и коллегой. Он направил ко мне пару на лечение и сказал, что мужчина на 22 года старше женщины. Также он сказал, как будто все еще был моим супервизором, — обязательно спроси у женщины, может ли она представить, что ухаживает за Ричем, когда он заболел или умирает, и ее ответ покажет тебе, что для них может быть возможным. Я был молодым терапевтом, и такой вопрос не пришел бы мне в голову, не говоря уже о том, чтобы поднять его вот так прямо. Ричу было 57, а Джуди — 35.

Я сумел задать этот вопрос, и Джуди, пристально глядя мне в глаза, сказала: «Я позабочусь о нем, если ему это будет от меня нужно, и если он умрет, я снова выйду замуж».

Мы приступили к парной терапии, которое закончилось девять лет спустя. Это было самое длительное парное лечение, которое я проводил в начале своей карьеры, хотя с тех пор я работал с парами и более длительное время. Я благодарен Мартину Бергману, который прокомментировал мой доклад на научной конференции, где я представлял материал из этого лечения много лет тому назад, что, исходя из его опыта и этого материала, это лечение не было необычно долгим. Но это был глубокий опыт для них обоих и особенно для меня, когда в конце шестого года лечения у Рича развился рак мочевого пузыря.

Как пара они проработали многие из сложностей их отношений, и Рич наконец развелся со своей прежней женой, — они были женаты 10 лет, затем 20 лет прожили раздельно, а потом Рич встретил Джуди. У Рича был сын-инвалид, что усложняло их взаимоотношения, но это в конечном итоге тоже удалось проработать, и они были по-настоящему счастливы, способны конструктивно справляться со своими трудностями, так же, как с конфликтными внутрипсихическими и межличностными повторениями. Болезнь Рича стала шоком, хотя он справлялся с ней изящно и с достоинством, добавляя собственные творческие методы, чтобы улучшить медицинский уход. Фактически его адаптации к жизни с болезнью были столь успешными, что его приглашали провести клинический разбор со специалистами по раку в крупных академических больницах, где он лечился.

С другой стороны, Джуди очень тяжело переносила болезнь Рича и испытывала гнев, печаль и отчаяние, поскольку жизнь, которой она надеялась жить с ним, ужасно сократилась во времени. Ненадолго Ричу стало лучше, и Джуди воспрянула духом, но затем врачи обнаружили, что его рак вернулся. Рич ощущал себя бременем для Джуди, и мы провели много сессий, прорабатывая насколько можно его вину и печаль из-за того, что он ее оставляет. Рич притаскивал себя в мой кабинет, будучи на морфиновой помпе, возможности которой, как я мог заметить, были ограничены, поскольку он явно испытывал боль. Ричу становилось хуже, усиливалась боль, которую морфин не подавлял, и я предложил, что приду к ним домой в любой момент, когда он решит, что не может добраться до моего кабинета. Он сказал, что будет приволакивать себя на прием ко мне, но однажды позвонил и сказал, что больше не в состоянии это делать, и не мог бы я встретиться с ними у них дома.

И вскоре мы встретились вечером в солнечной комнате. Рич сидел в кресле-коляске, ноги его были укрыты одеялом. Он был в тонкой больничной рубашке. Джуди сидела рядом. Наша сессия продлился больше двух часов, и мы говорили о жизни, которую они создали, о девяти годах нашей совместной работы и об их благодарности за то, чего мы достигли в ходе лечения. Пока мы беседовали, голубые глаза Рича сияли, и я был тронут до слез, чувствуя признательность за то, что они поделились со мной глубиной своих переживаний. Я ушел, переполненный печалью, но с ощущением, что мне посчастливилось знать этих людей.

Во время этого последнего совместного вечера я попросил у них разрешения написать о них, чувствуя, что это будет для меня способом помнить их и справляться с тем, что я их потерял. Я знал, что в этом есть нечто большее, но еще не мог об этом думать. Рич умер через два дня. И я стал искать парк, который, как они мне сказали, был для них особым местом, — то место, которое, я надеялся, удержит мои чувства и мысли и позволит мне чувствовать себя к ним близким.

Подозреваю, той ночью, когда я проснулся и не мог снова заснуть, я видел сон о своей пациентке Саре, которая преподнесла мне прощальный подарок, — найденный камень в форме лошади, о котором я упомянул выше. Сновидение простимулировало у меня то, к чему я не ощущал доступа, когда умер Рич. Это были воспоминания и ощущения, как я в четырехлетнем возрасте сижу возле своего дедушки, — он умер в присутствии моих родителей, а мой дядя-врач старался сохранить ему жизнь. Больше об этом я расскажу ниже.

В моей семье были и другие смерти, которые, похоже, сталкивали меня с множеством чувств, связанных с умиранием и жизнью. Я делал что мог, чтобы изолировать (compartmentalize) некоторые из этих чувств и воспоминаний; не думаю, что в юном возрасте я знал, что еще предпринять. Однако на протяжении восьми лет, с 1978 по 1986 год, каждые два года умирал близкий член семьи, что требовало большего контакта с умиранием и смертью и посещений кладбища, что мне стало сильно не нравиться.

Я понял, что все эти смерти оказали на меня эмоциональное воздействие, в том возрасте, когда было невозможно поддерживать компартметализацию (compartmentalization), которую я позже выработал, будучи молодым клиницистом, и находил столь полезной. Оглядываясь назад, полагаю, что со временем даже эти тяжелые воспоминания несколько отступали из области интенсивности, которую занимали в моей сознательной психике, в полу-подавленное состояние, пока некая ассоциация не пробуждала их снова; то есть до смерти моих родителей.

Я говорил себе тогда, что только что кое-что узнал как терапевт о цикле жизни и смерти и о том, как лучше обращаться с тяжелыми чувствами, которые испытываю, и может быть, чуть больше о себе тоже. Однако, когда я был моложе, невозможно было найти навыки, нужные для того, чтобы выдерживать и оценивать со стороны хаотическую груду чувств, связанных со смертью и беспомощностью.

Кеннет Райш — Содействуя исцелению супружеских пар: От надежды к переходному пространству для изменения




Одно мнение к “СЛУЧАЙ СЕМЕЙНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ Однажды ночью я проснулся, наверное, из-за сновидения, которое не мог вспомнить,…”

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика