ПРЕКОНТАКТ В 1940-х годах Рене Шпитц проводил исследование младенцев в больнице, где детей из…

ПРЕКОНТАКТ

В 1940-х годах Рене Шпитц проводил исследование младенцев
в больнице, где детей из ясельного отделения кормили только раз в
четыре часа. Когда я был совсем маленьким, бихевиоризм был в моде, а моя мама была не уверена в своих материнских инстинктах и поэтому придерживалась того, что ей советовали знатоки: она кормила меня каждые четыре часа независимо от того, был я голоден или нет. В итоге даже когда я был голоден и кричал, но четыре часа еще не истекли, меня не кормили. Так я научился плакать и уходить в себя.) Так вот, что происходило в этой больнице? Когда дети плакали и медсестры не кормили их, со временем дети переставали кричать. Шпитц заметил, что в этом отделении умирало беспрецедентное количество детей. Их потребности не находили удовлетворения. Их кормили каждые четыре часа, но не тогда, когда они испытывали голод.

Мы называем это преконтактом и контактированием. Приходит
мама, младенец ее чувствует, сосет молоко, ребенок и его мать встречаются и хорошо проводят время (и не думайте, что мать получает меньшее удовольствие, чем ребенок!), малыш удовлетворен и засыпает. Так зарождается процесс построения фигур, и все дальнейшие события жизни содержат в себе этот процесс.

Таким образом, контактирование и уход происходят с первых
дней жизни. В тот день, когда я сюда прилетел, в Соединенных Штатах отмечали праздник. Я ждал, когда по нашей улице пройдет парад, а моя соседка через дорогу гуляла с ребенком. Ему два года. Вам знакома эта ситуация: я разговариваю с его мамой, подходит малыш Майлз, я гляжу на него, он ужасно стесняется и прячется за маминой юбкой. Я продолжаю беседовать с матерью. Маленький Майлз выглядывает из-за юбки. После того, как он сделал это пару раз, я на него оборачиваюсь, и он снова несется за юбку матери.

Потом я захожу со стороны, малыш в восторге и снова прячется за мать. Мы играли в эту игру минут пять и нам обоим это ужасно понравилось. «Ку-ку, а где Майлз? А вот он!» Мы замечательно провели время. Я люблю эту игру, это, наверное, самая древняя игра на свете. «Видишь меня? Куку!» Не помню, кто устал первым, я или Майлз, но кто-то из двоих решил, что уже хватит, и мы закончили.

Это очень известная игра. Каждая молодая мать и большинство
молодых отцов знакомы с ней. Это так здорово – смотреть в лицо ребенку и приводить его в восторг лишь тем, что он тоже тебя видит,
немного поиграть в эту игру и потом перестать. Я припоминаю вот
что: у моей хорошей знакомой, молодой женщины, родились близнецы, и она тоже полюбила эту забаву, но она при этом не чувствовала, готовы ли ее дети поддержать игру. Когда ей хотелось похвастаться своими детьми-близнецами перед друзьями и соседями, она начинала с ними играть в эту игру, а они отворачивались

Она продолжала их заводить, пока они не включались в игру. До
определенной степени в такие моменты она не была, как бы мы сказали, включена или эмпатична. Она не сформировала послания: «Я хочу сделать вот это. А вам это нужно? Давайте посмотрим, сможем ли мы найти общий интерес». В терминах, которые я буду использовать, она стала отчетливо индивидуальным Я (distinct I) , но дети для нее не были вполне индивидуальным Ты. Близнецы были словно продолжением ее собственного возбуждения, но в такие моменты они не руководствовались своим собственным интересом. Кстати, если у вас есть вопросы или я сказал что-то непонятное, можете меня перебивать.

Итак, есть некая драма (или диалектика) в этом усилии по контакту и уходу из контакта, которое мы совершаем в любых отношениях, а также в событиях, которые мы творим в течение жизни, ведь мы и сейчас вместе с вами создаем событие. Между прочим, мне свойственно недооценивать вклад аудитории в создание события до тех пор, пока я с ней не сталкиваюсь. Большинство молодых начинающих учителей (да и я тоже) заранее думают, что выполнят план занятия с начала до конца, поэтому очень тщательно готовятся. Они не предполагают, что кто-то может задать вопрос, кто-то будет выглядеть уставшим или выкажет отвращение к предмету, и учителю надо будет справляться с этой ситуацией.

Существуют отношения. Мы создаем событие вместе.
Итак, в процессе создания событий в течение определенного
времени происходит «развертывание» индивидуального Я и индивидуального Ты, то есть в каждом событии происходит самоопределение, самоутверждение и самосозидание. Мой маленький друг Майлз очевидным образом создает себя в отношении ко мне, он же воздействует на меня в моем отношении к нему тоже совершенно явным образом. Следовательно, в таком взаимодействии и разворачивается – с самого начала жизни – автономность, отдельность каждого из нас.

Если мы взаимодействуем правильно, если Я-идентичность и Тыидентичность (или «инаковость») представлены полно – а мы с
Майлзом полностью были включены в наши отношения! – то, когда
мы встречаемся, мы имеем шанс стать частью чего-то большего, чем каждый из нас является по отдельности. Мы становимся Мы. В этом есть диалектика: самоутверждение, с одной стороны, и растворение «себя» в чем-то большем, чем ты сам, с другой стороны. Психиатр Ангьял говорил, что в каждом событии есть автономия и гомономия. Ты самоопределяешься и одновременно становишься частью чего-то большего, чем есть сам. И это происходит в каждом событии.

Это любопытно. Фрейд к концу жизни написал книгу «Цивилизация и ее тяготы», где рассматривает обе эти стороны, он называет
их «эгоизмом» и «альтруизмом», но говорит об отдельных направлениях развития: человек или эгоист, или альтруист. Мы утверждаем другое. Я думаю, что когда мы говорим… Нет, я даже пока не могу сказать вам «мы», не убедившись, что вы со мной согласны, я преждевременно требую от вас слишком большого слияния. В гештальт-терапии, как я ее понимаю, мы развиваем контакт Я-Ты, развиваем неповторимость каждого участника отношений, и потом наблюдаем их объединение – слияние, здоровое слияние в фазе полного контакта.

В этом состоит драма: стать особенным и – потерять себя в чем-то большем. Пол Гудмен прекрасно описал эту драму в отношении секса – со свойственным ему интересом к этой теме. Но мы с Майлзом разыграли тот же самый спектакль. Это была игра, в
которой мы стали единым целым. Даже не знаю, кто из нас тогда закончил играть, потому что мы вместе были погружены в игру.
Если у нас идет приятная беседа, то на ранних ее стадиях я говорю одно, ты говоришь другое, слово за слово, и позднее – в случае
действительно приятной беседы – бывает уже трудно вспомнить, кто из нас что говорил. Кажется, во время одной из дискуссий Элизабет заметила: «Как сказал Филип…», а на самом деле тот комментарий принадлежал Майклу. Для нее было важно прийти и познакомиться с человеком и с идеей, но на том этапе было неважно, кто конкретно высказывал идеи. Важным было само высказывание, важным было наше общее понимание идеи, а не то, насколько был гениален Майкл и велика ли была заслуга Филипа (я даже немного застеснялся своих заслуг).

В каждом событии есть Я и Ты. Лора Перлз говорила, что в контакте есть Я и Другой, или «инаковость» другого, приводящие к Мы
и далее к отходу от контакта. Здесь мы подходим к тому, каким образом и из чего складывается фундамент, на котором через Яидентичность (I-ness) и Ты-идентичность (You-ness) разворачивается Мы. Уверен, что вы бывали в таких отношениях, когда другой человек жаждал поговорить о себе, а не о вас. Я все время попадаю в такие отношения. Долгое время у меня в друзьях были люди, преисполненные собственной значимости: они мало что знали обо мне, да и не слишком интересовались мной, за исключением того, как я ими восхищаюсь, вдохновляю и поддерживаю их.

Они представляли собой очень индивидуальное Я, так мне казалось. Для них же я был очень смутным Ты, и наши встречи были слащаво-сентиментальными. В продолжение этих встреч они были заняты собой, и я уходил, мягко говоря, неудовлетворенным. Люди, которые растут в обстановке домашнего насилия, становятся очень бдительными. Если не знаешь, когда твоему пьяному отцу захочется тебя побить (а также придет ли он домой, будут ли у него деньги, побьет он тебя вообще и все такое), то тратишь огромную
часть жизни на то, чтобы наблюдать за его настроением и предугадывать его дальнейшие действия.

Становишься крайне хитроумным, «считывая» Другого, и при этом во многом теряешь ощущение себя в этом процессе. Ты приспосабливаешься к Другому и теряешь связь со своим собственным ритмом жизни. Другой становится доминирующим Ты, а твоя Я-идентичность съеживается.

В большинстве случаев отношения склоняются в одну или другую сторону: либо Я более отчетливо выражено, либо Другой. Это
ограничивает продуктивность нашего взаимодействия. А когда обе
стороны одинаково проявлены… Кстати, именно поэтому я верю, что
гештальт-терапия – самое демократичное, эгалитарное из всех
направлений в психотерапии, являясь таковым и в качестве жизненного ориентира, поскольку гештальт-терапия предлагает всем участникам отношений вырасти до яркой, отчетливой индивидуальности.

В любых отношениях люди склонны выравниваться: если один проявляет себя более ярко, а другой – менее, они все равно стремятся к равенству, хотя и на некотором более низком уровне взаимодействия. Все отношения – это на самом деле отношения равных. Можно попытаться построить их по-другому, и некоторые этим даже занимаются, но на деле в отношения вступают люди равные.

Люди, которые пытаются подавлять и подчинять друг друга посредством манипулирования, находят способы, чтобы уравновешиваться. Доминирующая сторона зависит от подчиненной, и тот, кто подчиняется, знает, как извлечь свою выгоду с помощью манипулирования. В отношениях, связанных с насилием, обычно насильник ведет себя как главный, но эта медаль всегда поворачивается обратной стороной, когда он начинает малодушничать, раскаиваться, испытывает вину,
напивается и так далее. В отношениях всегда присутствует выравнивание. Не будем теперь на этом долее останавливаться.
Я говорил, что в любом контакте есть Я и есть Другой. В контакте и уходе. Это факт. Как много человек вкладывает в осознавание
этого факта и как много он затушевывает – вот что предельно важно.
В каждом акте отношений мы мобилизуем свой внутренний
мир, связываемся с различными его частями, с нашими желаниями и
потребностями, мы осуществляем действия по регулированию имеющихся отношений. Но любая связь – она двунаправленная.

Когда я говорю с вами, я, помимо всего прочего, слышу себя, слежу за тем, что происходит со мной, смотрю на вас, чтобы понять, вы уже засыпаете или еще нет (я бы вздремнул). Наш процесс всегда протекает в обоих направлениях. Но у бдительного ребенка, как я уже сказал, теряется связь с той или иной стороной процесса. Когда кто-то говорит со мной, но без меня, бесконечно рассказывает о себе самом, не замечая меня, этот человек вполне может говорить о глубоко личных вещах, но при этом – не со мной.

Пару лет назад в Аргентине я столкнулся с ярким примером такого поведения. Молодая женщина рассказывала мне о том, как еще
ребенком она подверглась попытке растления. Она говорила и говорила, приводила яркие подробности, рассказала, как она обратилась к матери, а та отнеслась несерьезно, что случается довольно часто. (Очевидно, мать испугалась и поэтому не захотела вмешиваться.) Она рассказывала свою историю, а я молчал. Она на меня даже не смотрела, просто сидела передо мной и говорила.

Поэтому через некоторое время я сказал: «Ты в курсе, что я здесь? Ты ничего не хочешь спросить у меня по поводу того, что только что рассказала? Как, потвоему, я себя чувствую, пока ты все это говоришь?» Я несколько раз спросил ее об этом. Она была ошеломлена. И все изменилось. Радикальным образом. Весь характер отношений между нами. Ей пришлось сказать: «Вот что со мной случилось. Что ты об этом думаешь? Что ты чувствуешь, когда я говорю об этом?» Я сказал: «Меня на самом деле огорчило то, что я от тебя услышал. Что я могу сделать, чтобы помочь тебе?» Она ответила: «Ты уже сделал это. Ты меня выслушал. Ты принял мою печаль и одиночество».

Мы являемся сторонами отношений, мы действуем, мы влияем
на Другого. И при этом мы испытываем влияние Другого. Можно
сказать, что мы – некая функция поля: наше поведение в значительной мере определяется тем, чего от нас хотят, за кого принимают или от чего нас отвлекают. Важно это признавать, осознавать, что я делаю в данный момент, но при этом также сознавать: «Оказывается, я на тебя реагирую. Я есть функция того, что ты привносишь в отношения». В частности, Курт Левин приводил такой пример: маленький ребенок, который учится ходить, видит лестницу, лестница манит забраться на себя. Родители же орут как сумасшедшие: «А-а, ты разобьешься!..» И все в таком духе. Но для ребенка есть что-то привлекательное в этой иной сущности (otherness), с которой соприкасаются
его ноги.

Нам необходимо отдавать себе отчет в осознавании таких вещей: как много чувств кто-то (или что-то) вызывает во мне? Итак, два угла в контактировании – это Я («я хочу, я желаю, я чувствую, вот кто я такой») и как Я реагирую на Тебя («когда ты делаешь то-то, со мной происходит то-то»). В этом месте я подхожу к неопределенности в гештальттерапии. Отвечаем ли мы за энергичное развитие нашей самости в настоящем, контактируя и позволяя Другому быть ответственным за развитие его (или ее) самости, как следует из нашей гештальт-мантры: Я есть Я, Ты есть Ты, и т. д.? Или мы отвечаем одновременно за развитие нашей самости в этой транзакции и за развитие «инаковости» (otherness) Другого, прося его побыть как в позиции Ты, так и в позиции Я? Вот вам еще два угла контакта, на которые нужно обратить внимание. (Видите, куда я клоню? К тому, что на перекрестке контакта четыре угла, а не два.) Итак, я беру на себя ответственность спросить тебя, что ты хочешь, каковы твои желания, кто
ты есть, что ты чувствуешь в контакте со мной. Моя ответственность
также спросить тебя: «Какова твоя реакция на то, что я говорю или
делаю?»

В терапии, если я что-то говорю клиенту, необходимо следить за
его реакцией. Может быть, потребуется спросить человека о его реакции открытым текстом, потому что чаще всего, если я делаю то,
что клиенту не нравится (особенно в начале психотерапии), клиент
может ретрофлекcировать свою реакцию. Он может постесняться выразить мне свое неудовольствие, хотя я говорю в предварительной беседе: «Я хочу, чтобы ты мне рассказывал обо всех своих переживаниях, – все, что тебе здесь нравится или не нравится». Поэтому мне, возможно, придется говорить человеку: «Как тебе то, что я сказал? Как ты реагировал на это? Что из этого ты принимаешь, а что тебе не понравилось?»

Итак, перечислю, какие четыре угла выделяются при строительстве индивидуального Я и индивидуального Ты в контактировании,
которое создает возможность для раскрытия сильного Мы:
1) я есть;
2) я реагирую на тебя;
3) я хочу, чтобы ты сказал мне, кто ты и чего ты хочешь;
4) я хочу, чтобы ты мне рассказал, как ты на меня реагируешь.

Филип Лихтенберг — Четыре угла на перекрестке контакт