О ПОСТНЕЙТРАЛЬНОСТИ
Итак, каким же образом индивидуальность психоаналитика может
взаимодействовать с незрелой, хрупкой, плохо интегрированной
индивидуальностью пациента, не подчиняя ее себе? Где же нейтральность аналитика, защищающая пациента от вторжения, а аналитика — от агрессии пациента? Но зададим встречный вопрос: нейтрален ли родитель по отношению к маленькому ребенку? И если нет, то разве он ломает этим психику ребенка и подчиняет ее себе?
Бион пишет об особом состоянии аналитика, сравнимом с состоянием матери в контакте с младенцем. Характеризуя это особенное состояние reverie — мечтания, грез, созерцания, которым мать встречает движения и лепет ребенка, придавая им или предугадывая в них смысл жестов и слов, просьб, Бион использует слово благоговение (awe).
Мне кажется особенно важным в России, где психоаналитическая традиция отсутствовала в культуре целые десятилетия, подчеркнуть то, как непросто аналитику достигать такого состояния, вернее, распознавать его в себе. Это умение можно только перенять от «матери»-аналитика и «матери»-супервизора. Эпоха модернизма на рубеже XIX и XX веков — эпоха бурного освоения пространств и соприкосновения культур — наверное, нуждалась в нейтральности восприятия другого климата и чужих стилей.
В наши дни человек привычен к переменам климата, контактов и контекстов, пересказывая их на своем языке и таким образом трансформируя их для себя и встраивая в них свои смыслы. На первый план выходит не значение как предметная отнесенность текста, а его смысл для слушающего. Отсюда вытекают задачи постмодернизма — объяснить себя Другому и понять себя через Другого.
По-видимому, для этого требуется некая «постнейтральность» — привычное состояние путешественника, новичка, вновь прибывшего. Здесь я хочу по-своему сформулировать тот смысл, который давно угадываю, но еще никогда не излагала на бумаге: аналитик как дитя.
Работы Антонино Ферро помогли мне сформулировать мою мысль более четко. Аналитик — это комментатор текста пациента, это историк клинического случая. В этом смысле аналитик — это не предок, а потомок пациента, хотя и как гарант сеттинга, и как объект переноса он, конечно, является чаще всего родителем.
Эта метафора, во-первых, дает мне еще и еще раз ощутить, что «вернуться вспять» и исправить прошлое пациента-«родителя» невозможно, можно только анализировать. А значит, мне легче освободить себя как аналитика от желания вторгаться в жизнь пациента и яснее понять знаменитое высказывание Биона о том, что у аналитика не должно быть «ни памяти, ни желания».
Во-вторых, дитя играет предметами «взрослого» обихода, вкладывая в них свой смысл, дитя слышит не общепринятое, конвенциональное значение слов, а нечто стоящее за ним, до него. Не такое ли слушание — цель аналитика? В-третьих, образ «аналитик как дитя» предлагает некий дополнительный критерий успешности анализа.
Психоанализ успешно идет тогда, когда пациент-«родитель» становится способным передать свою историю аналитику-«ребенку», когда они создают общую историю. Родитель, дающий возможность ребенку анализировать себя и трансформировать смысл их общей истории, позволяет психической жизни продолжаться. Нельзя сказать, что прошлое «исправлено», а родители стали «лучше», но психическое здоровье — это и есть осмысленная общая история.
Подобно тому, как дитя снова и снова комментирует для себя историю своей семьи и историю своей культуры, психоаналитик комментирует историю, доставшуюся ему от пациента. Из заметки на полях (семена), из сноски внизу страницы (рассада) примечание аналитика прорастает вверх (в аналитическое поле). Оно (возьмем метафору из издательского дела) попадает в основной текст, и история, которую рассказывает пациент, оказывается трансформированной.
Не то же ли самое происходит у подростка с воспоминаниями детства? Не об этом ли писал Выготский: «Ребенок мыслит, вспоминая, а подросток вспоминает, мысля»? Еще раньше об этом писал Фрейд, создавая снова и снова комментируемый (например, Томэ, Чешир, Файмберг) неологизм Nachträglichkeit, который можно переводить как ретроактивная атрибуция (придание смысла задним
числом) или как последействие?
Последействие как будто все-таки изменяет историю. Вообще говоря,
эта мысль вполне тривиальна. Ведь прошлое уже прошло, а значит, история существует только в умах современников. Искренний «римейк» классического произведения не столько адаптирует его для новых «варваров», изучающих «иностранный» язык прошлого, сколько пытается благоговейно, если воспользоваться выражением Биона, вознести его на доступную «режиссеру» здесь-и-сейчас вершину, открывающую обзор прошлого (и будущего?).
Антонино Ферро — В кабинете психоаналитика. Эмоции, истории, трансформации
