НЕВРОЗ ПЕРЕНОСА
Фрейд использовал термин «невроз переноса» в двух различных смыслах. С одной стороны, для обозначения группы неврозов, характеризующихся способностью пациента формировать и поддерживать относительно связную, многообразную и доступную группу реакций переноса. Таким образом, пациенты с навязчивостями, фобиями и истерией были отделены от пациентов с нарциссическим неврозом и психотических пациентов.
Пациенты последней группы были способны развивать реакции переноса только фрагментарно и спорадически и, следовательно, не поддавались лечению методом классического психоанализа. С другой стороны, Фрейд использовал термин «невроз переноса» для описания систематически появляющихся реакций переноса пациента, подвергающегося психоаналитическому лечению.
В ходе анализа можно наблюдать, как интересы пациента все больше фокусируются на личности аналитика. Фрейд отмечал, что навязчивое повторение невротического пациента представляет собой не только безобидное, но даже полезное явление: «…благодаря тому, что оно впускается в перенос, как на игровую площадку, на которой ему позволяется разворачиваться почти в полной свободе и на которой, как ожидается, оно покажет нам патогенные инстинкты, скрывающиеся в психике пациента».
Если с ситуацией переноса обращаются должным образом, то «мы преуспеем в придании нового трансферентного значения всем симптомам болезни и в смещении обычного невроза в «невроз переноса», с которым мы можем работать терапевтическими методами». Невроз переноса перенимает все основные черты болезни пациента, но это искусственная болезнь, и она податлива к нашим вмешательствам. Это новое издание старой болезни.
На ранних фазах психоаналитического лечения мы обычно видим спорадические мимолетные реакции, определенные Гловером как «плавающие» реакции переноса. Если с этими ранними реакциями переноса обращаются должным образом, пациент разовьет более прочные реакции переноса. Клинически развитие невроза переноса проявляется в виде возрастания интенсивности и длительности озабоченности пациента личностью аналитика и аналитическими процессами и процедурами.
Аналитик и анализ становятся главным интересом в жизни пациента. Не только симптомы и инстинктивные требования пациента вращаются вокруг аналитика, но и все старые невротические конфликты вновь мобилизуются и фокусируются на аналитической ситуации. Пациент будет чувствовать этот интерес как некоторую разновидность и смесь любви и ненависти и как защиту от этих чувств. Если преобладают защиты – на переднем плане будет какая-то форма тревоги или вины. Эти реакции могут быть интенсивными, взрывными, неявными или хроническими. В любом случае, стоит неврозу переноса раз установиться, как определенная констелляция чувств становится вездесущей.
В неврозе переноса пациент повторяет с аналитиком свой прошлый невроз. Путем должного обращения и интерпретации мы надеемся помочь пациенту повторно пережить и в конечном счете вспомнить или реконструировать свой инфантильный невроз. Концепция невроза переноса включает в себя больше, чем только инфантильный невроз, потому что пациент будет также повторно проживать более поздние варианты своего детского невроза. Позвольте мне попытаться проиллюстрировать это клиническим примером.
Я хотел бы использовать для примера случай миссис К. Эта молодая женщина обратилась за психоаналитическим лечением в связи с тем, что последнее время ее изводили навязчивые идеи и импульсы к сексуальной связи с негром. Это чередовалось с ощущением того, что она «зомби», или же с тем, что она чувствовала пустоту, скуку, никчемность и депрессию. Недавно она вышла замуж за выдающегося человека, который был почти на двадцать лет ее старше и которого она любила до замужества, а теперь чувствовала обиду и страх.
В истории ее жизни обращает на себя внимание то, что ее воспитывала добросердечная, сумасбродная мать-алкоголичка, которая то боготворила, обожала и баловала ее, а то временами забрасывала. Отец оставил ее, когда пациентке было полтора года, и каждое из трех последующих замужеств матери продолжалось около года. У нее было два брата, тремя и двумя годами младше, которых мать игнорировала и за которыми миссис К. присматривала. Они были под ее ответственностью, ее компаньонами и соперниками.
Семья была очень бедна, множество раз меняла место жительства, и пациентка получила плохое образование. Когда девочке было пятнадцать лет, ее мать настояла на том, чтобы она изменила свой образ жизни: и она, хоть и была застенчива, испугана и неумела, проделала успешную карьеру модели. Когда ей было двадцать лет, миссис К. встретила и полюбила своего будущего мужа, который научил ее утонченной жизни и за которого она вышла замуж спустя пять лет. Она была замужем два года, когда обратилась по поводу анализа. Теперь я попытаюсь кратко описать основные этапы развития ее переноса в успешном анализе, продолжавшемся четыре с половиной года.
Ее ранние реакции переноса состояли в настойчивом желании быть моей пациенткой, она фантазировала обо мне, что я – «первый» среди аналитиков и, следовательно, гарант успешного анализа. В то же самое время она опасалась, что я сочту ее скучной, нестоящей, непривлекательной или неподдающейся лечению. Она разрывалась между желанием, с одной стороны, быть хорошей пациенткой и раскрыть все свои слабости, а с другой стороны – желанием быть любимой мною, быть сексуально и умственно привлекательной, а значит – скрыть все свои дефекты.
Я должен был возместить ее отсутствующего отца и относиться к ней как к любимой пациентке, делая для нее то, чего не делал для всех остальных пациентов. Я был бы идеалом, неподкупным отцом, которым она могла бы гордиться, а также преступным отцом, который удовлетворил бы ее инцестуозные желания. Очень рано симптом промискуитетных импульсов сместился на меня как на эдипову фигуру. Это чередовалось с представлением обо мне как о строгом, неодобряющем, идеализированном отце-пуританине.
В это время в анализе мы пытались понять сильный стыд пациентки по поводу мастурбации, которую она «открыла» только в двадцать один год и которая, как казалось, была без фантазий и с небольшим оргазмическим удовлетворением. Анализ ее стыда привел нас к осознанию того, что я был не только отцом-пуританином, но также и фантастически чистоплотной матерью тех дней, когда ее обучали пользоваться туалетом. Обнаружилось, что чувства скуки и пустоты у миссис К. были защитами против сексуальных фантазий и стали сопротивлениями в анализе. Она боялась фантазировать, потому что фантазировать означает возбуждаться, а возбуждаться означает терять контроль и страдать недержанием. В анализе это проявлялось как нежелание продолжать разговор, когда она становилась эмоциональной или возбужденной.
Если бы я увидел ее плачущей или покрасневшей, я счел бы ее непривлекательной. Она каждый раз после сессии убирала с подушки бумажную салфетку, чтобы я не видел ее «испачканной». Как я мог любить ее, если бы узнал, что она грязная и ходит в туалет! Я был либо идеализированным, десексуализированным, детуалетизированным отцом, который бросил ее грязнулю-мать, либо компульсивно чистоплотной матерью, которая не любила своих грязных детей.
Затем она пересказала множество воспоминаний о том, как она видела свою пьяную мать голой, какими отвратительными ей показались ее безобразные гениталии. Теперь она боялась стать похожей на свою мать или иметь свою грязную мать внутри, ее ужасала мысль о том, что я брошу ее, как ее отец, бросивший мать. Она предпочла бы быть пустой, чем наполненной своей грязной матерью. Но пустота означает молчание и сопротивление в анализе, что эквивалентно тому, чтобы быть плохой пациенткой. Здесь рабочий альянс и желание быть любимой отцом-аналитиком победили, и она стала способна работать над тем, что скрывается за пустотой.
За пустотой пришло множество сексуальных фантазий, касающихся большого разнообразия оральных, сосательных, скоптофилических действий, осуществляемых как активно, так и пассивно с запрещенным мужчиной. Мужчина был или аналитиком, или негром, или арабом, и садистом, и мазохистом. Она и ее партнер чередовались ролями. В это время я не только был сообщником в ее сексуальных приключениях, но также позволял ей ненавидеть свою мать, что она и делала с удовольствием. В этот период анализа она с нетерпением ждала каждой аналитической сессии, боялась уикендов и даже окончания каждой сессии, в это время я стал основной темой ее фантазий, и освобождение от меня означало пустоту и скуку. Она чувствовала себя «подцепленной на крючок» мною, заряжалась чувствами в моем присутствии и ощущала себя бесцветной и унылой вне сессии.
По мере того как постепенно миссис К. осознавала, что я полон решимости анализировать ее и что я не боюсь ее влечений и не испытываю отвращения по отношению к ним, она осмелилась допускать появление более регрессивных импульсов. Мне, как ее отцу-покровителю, она осмеливалась рассказывать редкие сновидения и фантазии орального сосания и садистских импульсов по отношению к фемининным мужчинам и в конце концов – к женщинам. По мере того как она все больше доверяла мне, она также осмеливалась чувствовать ко мне более примитивную ненависть и гнев.
Ранее она могла чувствовать слабую враждебность по отношению ко мне как к критикующему отцу или не одобряющей матери. Позже она могла ненавидеть меня как грабителя ее «капитала», ее секрета и той ценности, которую она чувствовала в себе и которая и давала ей уверенность. Она также могла любить меня как свою хорошую инвестицию, свою уверенность в будущем, свою гарантию против пустоты, мужчину, который дает ей сущность. В это время я был также ее защитой против зависти к пенису, будучи пенисом-мужчиной, которым она обладала.
На этой стадии анализа миссис К. впервые стала способна испытать оргазм во время полового акта. Это придало ей мужества осознать сильные гомосексуальные чувства по отношению к своей маленькой дочери. Эту ситуацию она смогла осознать как повторение (со сменой ролей) своих детских импульсов по отношению к своей матери. Тот факт, что эти гомосексуальные импульсы могли переживаться ею, не затрагивая способности испытывать гетеросексуальный оргазм, привел ее в конце концов к сильной зависти к пенису.
Она могла бешено ненавидеть меня как обладателя пениса, который «только и хочет, что воткнуть в любую дыру свою отвратительную штуку», которому наплевать на женщин, он оплодотворяет и бросает их. Когда пациентка стала способна выразить эти свои чувства и обнаружила, что я не был уничтожен и не сопротивлялся, она стала чувствовать, что я люблю ее и принимаю безусловно и неизменно – даже когда я не соглашаюсь с ней. Я стал ее внутренним стержнем, надежным и постоянным – любящим родительским внутренним объектом. Теперь она могла позволить себе стать полноценной матерью и женой и могла работать над своей ненавистью и любовью к матери без ощущения того, что эти чувства способны затопить ее. Случай миссис К. будет описан более детально во втором томе.
Этот краткий набросок, даже будучи таким сложным, как это может показаться при прочтении, вне всяких сомнений, не передает все реакции переноса пациентки. Однако он показывает, я надеюсь, как симптомы пациентки, ее конфликты, импульсы и защиты фокусируются на аналитике и на аналитической процедуре и в большой степени замещают ее первоначальный невроз. Неврозы переноса дают возможность наблюдать и работать над конфликтами пациента в их непосредственном проявлении. Трансферентные переживания – живые, реальные, они приносят в аналитическую работу ощущение убедительности.
В своем описании невроза переноса Фрейд указывает на то, что обычный невроз пациента «замещается» на невроз переноса. Анна Фрейд соглашается с ним и настаивает, что только структура такого рода заслуживает названия невроза переноса.
В клиническом материале, приведенном выше, можно наблюдать, как во время различных периодов захваченность миссис К. мною вытеснила первоначальный невроз. На некоторый период времени импульсы пациентки к промискуитету были сфокусированы на мне и отсутствовали где бы то ни было еще. Ее конфликты, связанные с потерей контроля, были очень интенсивны во время аналитической сессии и касались ее страха «выплеснуть» наружу грязный материал, спрятать «запачканную» салфетку. Во время этого периода ее анальные тревоги вне анализа не исчезли, но они ушли на задний план.
По моему опыту, тот частный аспект невроза пациента, который становится активным и живым в ситуации переноса, будет ослаблен во внешней жизни пациента. Однако часто он просто бледнеет и становится относительно незначимым по сравнению с неврозом переноса, только чтобы снова появиться во внешней жизни пациента, когда в картине переноса появится другая доминанта. Например, фантазии о промискуитете миссис К. сместились на меня только на некоторый период времени. Однако, когда анализ сфокусировался на ее туалетных тревогах и стыде, ее навязчивые идеи о темнокожем человеке вернулись.
Ральф Гринсон — Техника и практика психоанализа
