КТО ТАКОЙ СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК?
Да! этой мысли я держусь с упорством твердым;
Ей подтвержденье – мудрости итог;
Лишь тот достоин счастья и свободы,
Кто каждый день их отстоять готов.
Гёте, Фауст
Проблемы свободы и ответственности являются в целом ряде отношений основополагающими для консультирования и психотерапии. Но в последние годы мы обнаруживаем себя в тисках нескольких злободневных и важных дилемм, имеющих непосредственное отношение к этим проблемам. Эти дилеммы нераздельно связаны с радикальным сдвигом и трансформацией ценностей в западной культуре, в частности в Америке, в последние три или четыре десятилетия.
Конечно, отнюдь не случайно, что эти десятилетия совпали с тем периодом времени, когда консультирование, психотерапия и психоанализ начали играть столь весомую роль в обществе. Ведь именно распад и радикальное изменение ценностей в обществе, вынуждающее индивидуумов тонуть в бушующем море этого общества без надежных причалов или даже буев и маяков, делает столь необходимыми помогающие человеку профессии.
Возникло несколько «решений» дилемм, с которыми мы сталкиваемся, решая проблемы свободы и ответственности. Я хочу привести некоторые из этих решений, которые считаю неадекватными, а затем перейти к, надеюсь, более глубокому исследованию проблем свободы и ответственности.
Одним из таких неадекватных решений было мнение, популярное лет десять-двадцать назад, что наша задача в консультировании и терапии – просто сделать человека «свободным», и потому ценности, которых придерживается терапевт и общество, не участвуют в этом процессе. Это мнение было подкреплено и рационализировано популярным тогда определением душевного здоровья как «свободы от тревоги».
Терапевты, в основном под влиянием этого мнения, приняли догму никогда не выносить «моральных суждений», считая вину всегда явлением невротическим, и, следовательно, «чувством», которое в процессе терапии всегда следует облегчать и снимать. Я вспоминаю, что в годы моего обучения психоанализу, в начале 1940-х, компетентные и опытные аналитики доказывали, что для них не имеет значения, является ли их пациент гангстером или благопристойным членом общества – их задача только помочь ему стать свободным, чтобы лучше делать то, что он хочет.
Ошибочным в посылке «полной свободы» было не только то, что она привела к росту тревоги среди клиентов и пациентов, но также и то, что она основана на тонкой лжи. Ведь сколько бы терапевт или консультант ни утверждал свой протест против приятия каких бы то ни было ценностей в своей практике, пациент или консультируемый знал (даже если он и не смел выразить это знание), что в этих протестах содержится ложь и что терапевт контрабандой протаскивает собственные ценности, прежде всего самим фактом неприятия их.
Другое решение, предлагаемое для нашей дилеммы, возникло в последние десять лет как реакция на то, о чем говорилось выше. Это недоверие свободе, столь широко представленное сегодня в психологических и психиатрических дискуссиях вокруг нас. Это чрезмерное подчеркивание «ответственности», но представленное в форме морального и социального контролирования другого человека. Современные тенденции к конформизму и гигантский упор на стандартизацию, чему неизбежно подыгрывают телевидение и средства массовой информации, придают силу этой тенденции к контролю.
Я хотел бы начать свой пересмотр взглядов на проблемы свободы и ответственности с обсуждения характерного для нашего времени превознесения контроля. Выражения «контроль поведения» и «контроль сознания и личности», которые в ходе обсуждения я буду употреблять как в целом синонимические, поднимают беспокоящие нас вопросы. Контроль подразумевает, что он осуществляется кем-то или чем-то.
Кто будет контролировать сознание? Сам человек? В этом случае контроль будет осуществлять некоторая часть его сознания или личности. Но этот взгляд неприемлем, поскольку, придерживаясь его, мы становимся сторонниками фрагментарного видения личности, которое едва ли приемлемо и только делает нашу проблему еще более запутанной. Или мы полагаем, что общество контролирует сознание? Но общество состоит из людей, чьи «сознания» предположительно должны им контролироваться.
Означает ли это выражение, что некоторая особая группа нас – психиатров, психологов или других ученых – будет контролировать сознание других людей? К несчастью, я думаю, что многие люди, употребляющие это выражение, неосознанно убеждены, что именно их группа будет осуществлять контроль, как будто они знают, как контролировать сознание других.
Эта нераздельная связь Я и мира одновременно предполагает ответственность. Это понятие подразумевает «ответ», способность «отвечать на что-либо». Другими словами, я не могу стать собой, если не буду непрерывно отвечать миру, частью которого являюсь.
В особенности интересно здесь то, что пациент движется по направлению к свободе и ответственности в этом мире по мере того, как он осознает детерминирующие события своей жизни. Т.е. по мере того, как он исследует и ассимилирует то, как его отвергали, или чрезмерно опекали, или ненавидели в детстве, как его вытесненные телесные потребности движут им, как его личная история в качестве члена группы, того или иного меньшинства обусловливает его развитие, и даже по мере того, как он начинает лучше осознавать себя в качестве представителя западной культуры, переживающей особенно травматичный момент в своей эволюции, он обнаруживает расширение границы своей свободы. По мере того, как он начинает лучше сознавать бесконечные детерминирующие его силы, он становится более свободным.
Из этого вытекают чрезвычайно важные следствия. Свобода, таким образом, не есть противоположность детерминизма. Свобода есть способность человека знать, что он детерминирован, делать паузу между стимулом и реакцией и за счет этого бросить свою гирю, как бы мала она ни была, на чашу весов одной реакции из нескольких возможных.
Свобода, следовательно, не есть и анархия: битники – это символический протест против скуки нашего общества, а не выражение свободы. Свободу невозможно отделить от ответственности.
Обратимся к другому источнику данных по нашей проблеме. Эти данные жизненны и драматичны, но также чрезвычайно важны – это опыт людей в заключении и в концентрационных лагерях. Кто-то мог бы подумать, что разговор о «сознавании свободы» в таких местах, являющих собой жестокую инверсию человеческого достоинства, будет чистой воды сентиментальностью. Но дело может обстоять прямо противоположным образом.
Кристофер Бёрни, молодой британский офицер разведки, был заброшен в тыл противника во время Второй мировой войны и захвачен немцами. Его поместили в одиночное заключение, без книги, карандаша или листа бумаги, на восемнадцать месяцев. В камере размером шесть на шесть Бёрни решил, что каждый день он будет восстанавливать в памяти урок за уроком, которые он изучал в школе и колледже.
Он работал над геометрическими теоремами, размышлениями Спинозы и других философов, вспоминал в общих чертах литературу, которую он читал, и т.д. В книге «Одиночное заключение» он показывает, как эта «свобода сознания», как он ее назвал, позволила ему остаться психически здоровым в течение восемнадцати месяцев его одиночества и сделала возможным его освобождение.
Из ужасов концентрационного лагеря Дахау доктор Бруно Беттельхайм извлек сходный, по его словам, урок. Когда его впервые бросили в лагерь, Беттельхайм был слишком слаб, чтобы глотать еду. Но «опытный заключенный», который был здесь уже четыре года, сказал ему: «Послушай, смекни одно: ты хочешь жить или хочешь умереть? Если тебе это неважно, не ешь эту дрянь. Но если ты хочешь жить, есть лишь один путь: настрой себя на то, чтобы есть в любой момент и все, что можешь, не заботясь о том, насколько это отвратительно. Как только можешь, справляй нужду, – так ты будешь уверен, что тело твое работает. И когда выпадает минута, не болтай, лучше читай или ложись и спи».
Беттельхайм говорит: «Подразумевалась необходимость ради выживания создать для себя, вопреки крайне тяжелым условиям, некоторые островки свободы и мысли, неважно как». В своей книге «Просвещенное сердце» Беттельхайм делает вывод, что в самых худших обстоятельствах человек должен находить свое право мыслить и действовать и держаться за него, сохранть в себе «сознавание свободы», если он хочет выжить.
Теперь я хочу вывести некоторые положения, касающиеся психологических оснований свободы, выявленные в ходе нашего обсуждения. Во-первых, свобода есть характеристика действий личности, обладающей центром. Выше мы показали, что не имеет смысла говорить о «части» сознания или личности, контролирующей оставшуюся часть сознания. Также не имеет смысла говорить, как наши отцы в Викторианскую эпоху, о «воле», контролирующей сознание, или, как это делают наши коллеги-фрейдисты, об «эго» как основе свободы и автономии.
Дэвид Раппопорт написал статью, озаглавленную «Автономия Эго», в русле новых тенденций развития фрейдизма, который стремится включить в себя некоторую грань свободы. У Юнга в одной из его книг есть глава с названием «Автономия (или свобода) бессознательного». Может быть, кто-то мог бы, следуя идеям Уолтера Кэннона, говорившего о мудрости тела, написать об «автономии тела». Каждый при этом будет отчасти прав; однако не будет ли в то же время каждый фундаментально неправ? Ведь ни «эго», ни «бессознательное», ни тело не может быть автономно или свободно само по себе.
Свобода по самой своей природе может быть локализована только в личности, действующей как целое, в «центрированной личности» [4]. Сознание есть переживание личности, действующей из своего центра. Нервно-мышечные механизмы индивида, его прошлый генетически обусловленный опыт, его сны и бесчисленное множество других аспектов, более или менее определяющих его существование как живого организма, различным образом относятся к этому центробежному действию и могут быть поняты только в связи с ним.
Несомненно, одна из причин сомнений относительно свободы в психологии и основная причина того, почему психологические исследования в прошлом чаще терялись и уходили от проблемы свободы вместо того, чтобы раскрыть ее смысл, состоит в том, что они фрагментировали личность, дробя ее на «стимулы» и «реакции» или на «ид», «эго» и «суперэго». Этими методами мы разрушаем центрированность человека еще до того, как приступаем к его изучению.
Если мы хотим узнать что-то о человеческой свободе, нам, очевидно, нужен подход вроде «статистики отдельного индивида» или идиографического метода Гордона Олпорта. Или, как я это сформулировал бы, нам нужны методы, опирающиеся на внутреннюю согласованность человека и его смысловые структуры в противовес фрагментации.
Второе положение таково: свобода всегда включает в себя социальную ответственность. Исходя из приведенного выше нашего определения сознания как способности трансцендировать непосредственную ситуацию во времени и пространстве и мыслить в перспективе отдаленных последствий принимаемых в ней решений, мы видим, что нам не избежать введения социального полюса сознания. Субъективное «сознание» и объективный «мир» неразрывно взаимосвязаны.
Это положение задает границы свободы. Свобода не есть ни вседозволенность, ни даже простое «делание того, что нравится». На самом деле такая жизнь по прихоти или по требованию желудка представляет собой прямую противоположность действиям центрированной личности, о которой мы говорили выше.
Свобода человека ограничена его телом, болезнями, тем фактом, что он умрет, границами его разума, социальным контролем и так далее до бесконечности. Беттельхайм не мог изменить бесчеловечность концентрационного лагеря, но он мог сознавать, что противостоит ей, и уже тем самым частично подниматься над нею. Способность сознательно противостоять ограничениям, будь они нормальными или варварскими, сама по себе является актом свободы и освобождает человека до некоторой степени от самопожирающих обиды и отчаяния.
Наше третье положение заключается в том, что свобода требует способности принимать и переносить тревогу, конструктивно жить с ней. Я говорю, конечно, о нормальной тревоге, которую каждый из нас испытывает на каждом шагу в процессе психологического роста, равно как и в огорчающем нас современном мире. Вот уже несколько лет как я убежден в том, что популярное определение психического здоровья как «свободы от тревоги» ложно. Оно играет на стремлении индивида поступиться своей оригинальностью, перекраситься в «защитный цвет» и стать конформистом в надежде обрести внутренний покой. Этот акцент на свободе от тревоги в действительности способствовал подрыву свободы.
Все мы, несомненно, ценим свободу от невротической тревоги – такой, которая блокирует сознание людей, повергает в панику или каким-то другим образом заставляет их действовать слепо и деструктивно. Но невротическая тревога есть попросту результат долговременного избегания нормальной тревоги. Когда растущий человек сталкивается с кризисом отучения от груди, затем с необходимостью идти в школу, с отделением от родителей, с появлением сексуальных проблем и т.д., он находит, что не в силах справляться с сопровождающей эти ситуации тревогой, а вынужден подавлять ее.
Этим он кладет начало ходу событий, который неизбежно приводит к невротической тревоге. То же самое относится к нам, взрослым, стоящим перед угрозой термоядерной войны: если мы подавим нашу нормальную тревогу перед лицом этой страшной возможности, у нас разовьется невротическая тревога с различными симптомами.
Быть свободным означает не уклоняться от тревоги, а переносить ее; бежать от тревоги автоматически означает отказываться от свободы. Вожди народов на протяжении всей истории использовали эту стратегию – ввергнуть народ в непрекращающуюся невыносимую тревогу, чтобы заставить людей отказаться от свободы. Люди в этом случае могут принять виртуальное рабство в надежде избавиться от тревоги.
Ролло Мэй — Новый взгляд на свободу и ответственность






Много букв. «свобода есть характеристика действий личности, обладающей центром.» Давайте поговорим об этом центре?!