ФРЕЙД ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ
Первым доступным документом, представляющим состоятельное описание характера Фрейда, является доклад о его квалификации как офицера-медика, написанный после прохождения им военной службы в австрийской армии, от 11 августа до 9 сентября 1886 года. Мы приводим перевод его существенных частей.
Имя: Доктор Зигмунд Фрейд
Звание: Начальник отделения больницы, назначен 13 июня 1882 года
Знание языков: Немецкий в совершенстве, устно и письменно, французский и английский хорошо, итальянский и испанский довольно хорошо.
Пользуется ли доверием у военных и гражданских?
Пользуется огромным доверием среди военных и штатских.
Качества ума и характера:
Честен, имеет твердый характер, жизнерадостен.
Усердие, дисциплинированность, надежность в службе:
Весьма ревностен при выполнении долга, дисциплинирован и очень надежен в службе.
По отношению к старшим по званию Послушен и открыт; сверх того, скромен.
По отношению к равным по званию дружествен.
По отношению к подчиненным благожелателен и оказывает хорошее влияние.
По отношению к пациентам весьма заботлив в отношении здоровья пациентов, человечен.
Поведение вне службы: весьма порядочен и скромен, приятные манеры.
Эта оценка подтверждает другие заявления, описывающие Фрейда как человека с твердым характером и сильным чувством долга. Заслуживает внимания слово «жизнерадостен», не всегда ассоциировавшееся с традиционным свойством его характера.
Письма к Флиссу, написанные в течение последующего периода в жизни Фрейда, обнаруживают его честолюбие, желание свершить работу великой важности, его страстную дружбу с Флиссом, множество жалоб на гнетущие недомогания, критические суждения о многих людях и чувство изолированности во враждебном мире.
С начала 1900 года личность Фрейда проявляется в новом свете. Его самоанализ превратил робкого молодого практика в уверенного в себе основателя новой доктрины и школы. В нем крепло убеждение в том, что он сделал великое открытие, которое следует отдать миру, чтобы исполнить свою миссию. К несчастью, мы не располагаем описаниями Фрейда той поры современниками. Большинство рассказов о нем были написаны много позже, после 1923 года.
В тот период личность Фрейда трансформировалась под влиянием его мировой славы и физических страданий, вызванных неукротимой болезнью. Его письма, как и свидетельства учеников, представляют его как хорошего мужа, отца, друга и врача, добросердечного, тактичного в письмах и выборе подарков, лишенного любого позирования или театральности; как учителя, способного руководить движением, находясь в центре сложных обстоятельств, и как человека, смотрящего в лицо своим физическим страданиям и сознающего грядущую смерть с беспредельным мужеством. Таким образом, людям, близким к нему, он представлялся редкостным воплощением мудрого человека и героя.
Ниже приводятся несколько примеров того впечатления, которое производил Фрейд на тех, кто интервьюировал его: С первого взгляда видно, что этот человек обладает большой утонченностью, интеллектом и многосторонним образованием. Глядя в его острые, но добрые, ясные глаза, сразу понимаешь, что он — врач. Его высокий лоб с выдающимися шишками, говорящими о наблюдательности, и прекрасные, энергичные руки производят поразительное впечатление.
Между этим интервью и последующими существует большой временной разрыв, попадающий на период, следующий за 1923 годом то, есть на то время, когда личность Фрейда подверглась трансформации, вызванной его мировой славой и раковой болезнью, превратившей его жизнь в мученичество. Именно в этот период он принял большинство посетителей, и тогда же была написана большая часть материалов о нем.
Реколь, французский журналист, нашел, что квартира Фрейда напоминает музей, и что сам Фрейд похож на старого раввина:
Мы видим человека чрезвычайно подчеркнутого еврейского типа, своим видом он напоминает старого раввина, только что вернувшегося из Палестины; у него тонкое, изможденное лицо человека, проводившего дни и ночи со своими посвященными последователями за обсуждениями тончайших различий Закона. В нем чувствуется весьма интенсивная умственная деятельность и способность манипулировать идеями, подобно человеку с Востока, перебирающему янтарные бусины своих четок. Когда он говорит о своей доктрине, о своих учениках, он делает это со смесью гордости с отстраненности. Однако доминирует при этом гордость.
Макс Истман в 1926 году был ошеломлен тем яростным предубеждением, с которым Фрейд относился к Соединенным Штатам, и явно шокирующей манерой его высказывания этих предубеждений своим американским посетителям. Андре Бретон сообщал, что «величайший психолог нашего времени живет в заурядном доме, в затерянном квартале Вены». Он не счел горничную, открывшую ему дверь, хорошенькой. Когда, наконец, он подошел к кабинету Фрейда, то «обнаружил себя в присутствии старика скромного вида, принимавшего в убогом кабинете, словно врач, обслуживающий бедных».
Драматург Ленорман нашел, что кабинет Фрейда «был похож на кабинет любого университетского профессора». Фрейд показал ему стоящие на полках работы Шекспира и авторов греческих трагедий и сказал: «Вот мои наставники». Он утверждал, что существенные темы его теорий основывались на интуиции поэтов. Шульц, немецкий психиатр, усмотрел во Фрейде «человека немного меньше среднего роста, крепко скроенного, с манерами типичного профессора, потрясающе напоминающего Пауля Эрлиха».
У него была короткая, густая бородка, он носил очки и обладал проницательным взглядом. В нем сочетались объективный, интеллигентный подход с оживленным духом и типично австрийской доброжелательностью, а говорил он на классическом литературном языке. Шульц назвал Фрейда необычайно одаренным человеком с гармонической личностью. «Вы действительно не верите в то, что способны излечивать?» — спросил его Фрейд. Шульц ответил: «Никоим образом, но каждый может, как садовник, убрать препятствия для роста личности». «Тогда мы поймем друг друга», — ответил Фрейд.
Виктор фон Вайцзэкер описывал Фрейда как «ученого человека мира, с высокой буржуазной культурой». В его кабинете стоял длинный ряд античных статуй в бронзе и терракоте, сатиры, богини и другие любопытные фигуры. «В нем не было ни следа академического педантизма, и его разговор свободно скользил от серьезных и трудных тем к легкой грациозной болтовне. Выдающийся человек при этом присутствовал всегда». Было очевидно, что Фрейд страдал физически, но это обстоятельство не угнетало окружающих. Эмиль Людвиг рассказал о визите к Фрейду осенью 1927 года и нашел его толкования биографий Гете, Наполеона и Леонардо да Винчи фантастическими.
Французская журналистка Одетт Паннетье, создавшая себе репутацию литературными «утками», вырвала интервью у Фрейда. Зная, что восьмидесятилетний измученный болями Фрейд закрыл свои двери для журналистов, она притворилась пациенткой, страдающей фобией по отношению к собакам, и принесла Фрейду рекомендательное письмо от французского психиатра. Интервью, представленное ею, далекое от того, чтобы представить Фрейда в смешном виде, показало его как симпатичного, добродушного старика, который, казалось, не воспринял ее фобию слишком серьезно. Он попросил разрешения встретиться с ее мужем, рассказал о затратах и трудностях, связанных с лечением. «Л протянула ему конверт. Его манеры казались скорее дружескими, чем профессиональными. Но конверт он взял».
Воспоминания, оставленные людьми, которых анализировал Фрейд, датируются большей частью поздними годами его деятельности. Рой Гринкер рисует Фрейда как мудреца и «фонтан премудрости»187. Хильда Дулиттл описывала вдохновение, которое черпала из своего анализа с ним, в высоких поэтических выражениях188. Джозеф Вортис, прошедший четырехмесячный учебный курс анализа с Фрейдом в 1934 году, записывал в дневник свои сеансы и переработал его в книгу189. Его отчет уделяет много внимания методике, использовавшейся Фрейдом, и повествует о том, что Фрейд выражал свои мнения о самых различных вещах: о деньгах, социализме, старости, американских женщинах, о еврейском вопросе и т. д.; он также не скупился на едкие комментарии в отношении некоторых коллег.
Чтобы закончить эту тему, мы должны упомянуть интервью, которые брал у Фрейда Бруно Гец в 1904 и 1905 годах, и о которых рассказал по памяти почти через половину столетия. В те годы Гец был бедным, голодным студентом в Вене, страдающим от острой лицевой невралгии. Один из его профессоров посоветовал ему обратиться за консультацией к доктору Фрейду, которому он показал некоторые поэмы Геца. Гец был потрясен тем вниманием, с которым Фрейд осмотрел его своими «изумительными, теплыми, печальными, мудрыми глазами». Фрейд сказал ему, что находит его поэмы весьма утонченными, но: «Вы прячетесь за своими словами, вместо того чтобы позволить им увлечь вас за собой».
Фрейд также спросил его, почему в стихах он часто возвращается к морю, и было ли оно для него символом или реальностью. Тогда Гец излил ему душу, рас- сказав, что его отец был морским капитаном, что детство он проводил среди матросов и множество других подробностей. Фрейд сказал, что он не нуждается в анализе, и прописал лекарство для лечения его невралгии.
Фрейд расспросил юношу о его финансовой ситуации и таким образом узнал, что тот съел последний кусок мяса за четыре недели до их встречи. Извиняясь за то, что взял на себя роль отца, Фрейд протянул ему конверт со «скромным гонораром за то удовольствие, которое вы предоставили мне своими стихами и историей юности». В конверте оказались 200 крон. Месяц спустя Гец, невралгия которого к тому времени прекратилась, нанес второй визит Фрейду, предостерегшему его от увлечения Бхагават-Гитой и поделившегося с ним своими идеями о поэзии. Несколько месяцев спустя, перед возвращением в Мюнхен, Гец пришел к Фрейду попрощаться. Фрейд покритиковал некоторые статьи, которые прочел за это время, и добавил: «Хорошо, что мы не виделись с вами некоторое время и не беседовали», и попросил Геца не писать ему.





