ФЕНОМЕН ВНУШЕНИЯ И ПСИХОАНАЛИЗ
Владимир Бехтерев писал: «Я полагаю, что внушение как фактор заслуживает самого внимательного изучения для историка и социолога, иначе целый ряд исторических и социальных явлений получает неполное и, быть может, даже несоответствующее объяснение.»
В своей последней работе «Век толпы» Серж Московией выдвигает на первый план гипносуггестию как «основную модель социальных действий и
реакций». Тем самым он воскрешает из забвения книги Густава Лебона и вновь обращает внимание на «Психологию толпы и анализ Я» Фрейда. Оба они вдохновлялись работами Шарко и Бернгейма в великую эпоху гипноза (1880—1890). «Явления, наблюдаемые в микрокосме больницы как
особой лаборатории, представляют явления социального макрокосма», — пишет Московией.
В своей работе «Психология толпы» Лебон [1895] рассматривает гипнотическое внушение как парадигму влияния межличностных отношений, объясняющих поведение толпы, и в частности отношения между
массами и вождями. С этим соглашается и Фрейд в вышеупомянутой работе. Однако в сравнении со своим предшественником Фрейд предлагает также и новые объяснения гипноза, опираясь на такие понятия, как
«идентификация», «либидо», «Сверх-я», «примитивная орда» и др. (о трансфере речь не идет). Московией считает, что Фрейд, «который так и не смог свести счеты с гипнозом», «вновь встречается с гипнотическим внушением, на этот раз в массовой психологии. Привлекая для сравнения теории Эйнштейна, он полагает, что индивидуальная психология у Фрейда соответствует частной, а психология масс—общей теории относительности.
Московией замечает, правда, что эта общая теория Фрейда осталась почти незамеченной его последователями.
Возникает вопрос, не объясняется ли такое невнимание той ролью, которую Фрейд отводит гипнозу? Поскольку, создавая психоанализ, Фрейд отказался от гипноза, его ученики и не поняли, что много лет спустя он
вновь вернулся к гипнозу, тем более что этот возврат,
по сути, ограничился признанием неразрешенности самой проблемы. Весьма показательна в этом смысле реакция на книгу Московией в среде психоаналитиков.ция на книгу Московией в среде психоаналитиков.
Ученик Лакана Ги Росолато [Rosolato, 1982] (в 1963 году порвавший со своим учителем) считает, что эта работа написана в духе Фрейда, что «в ней наконецто излагается психоаналитическая социология».
Росолато видит заслугу Лебона в том, что он «прямо указал на те линии поведения, методы и принципы, к которым постоянно прибегают все (политические) партии и реклама». Однако он подчеркивает при этом слабость психологической концепции Лебона, которая «оставила без внимания бессознательные механизмы», прибегая к обычным для того времени объяснениям, связанным с внушением, подражанием
и гипнозом. Он продолжает: «Фрейд верно показал недостаточность этих понятий в тех видах практики, эффективность которых связана с непременным сокрытием механизма бессознательного и, следовательно,
с таким ходом мысли, который противоположен психоанализу» .
Эта последняя фраза озадачивает.
Хотя Фрейд видел недостатки лебоновского понимания гипноза, он, несомненно, признавал его важным для понимания психологии толпы. Кроме того, именно на основе гипноза Фрейд сделал свои великие открытия относительно динамики бессознательного. Следовательно, заявить, что
практика скрывает механизмы бессознательного, — значит выдвинуть безосновательное обвинение. Но это лишь начало дальнейшей планомерной атаки Росолато на гипноз: «Московией подробно рассматривает фрейдовские описания отношений между толпой и вождем, не останавливаясь на положительных (снотворных) свойствах внушения и гипноза».
Такое высказывание теоретика, обычно отличающегося строгостью суждений, вызывает недоумение. Иронизировать в мольеровском духе над снотворными свойствами внушения и гипноза — значит сводить
к нулю их роль в психологии толпы, тогда как Фрейд и вслед за ним Московией считают ее наиболее важной. Дело не в том, чтобы отправить гипноз в лавку древностей, а в том, чтобы «остановиться» на нем и попытаться лучше понять его, сделать то, от чего Фрейд со своей стороны никогда не отказывался.
Леон Шерток — Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда






Этот вопрос относится к естествознанию, и я уверен, что хотя бы в некоторой степени эту проблему можно решить, учитывая, с каким легкомыслием люди относятся к построению тавтологий, служащих основой их объяснений. Раз дело обстоит таким образом, то можно было бы подумать, что выигрыш от всей этой процедуры отрицателен; однако, это, кажется, не так, судя по тому, как популярны неформальные объяснения, – даже настолько неформальные, что вводят в заблуждение.
Обычный способ пустого объяснения – это ссылка на то, что я называю «снотворной силой», заимствуя слово снотворный у Мольера. В «Мнимом больном» Мольера есть кода, написанная на кухонной латыни, и изображающая на сцене средневековый врачебный экзамен. Экзаменаторы спрашивают кандидата, почему опиум усыпляет людей. Кандидат торжествующе объявляет: «Потому, ученые доктора, что в нем заключена снотворная сила!»
Можно представить себе, как этот кандидат проводит остаток своей жизни, расщепляя в биохимической лаборатории опиум на фракции и последовательно определяя, какая из них содержит так называемую снотворную силу.
Более правильный ответ на вопрос докторов включал бы в себя не только опиум, но и отношение между опиумом и людьми. Иначе говоря, снотворное объяснение на самом деле фальсифицирует истинные факты, относящиеся к данному случаю. Но что по моему мнению важно, так это то, что снотворные объясения все-таки допускают абдукцию.
Приняв принцип, согласно которому опиум содержит снотворную силу, мы получаем возможность использовать подобные утверждения для очень широкого круга других явлений. Мы можем сказать, например, что адреналин содержит возбуждающую силу, а резерпин – успокаивающую силу. Это предоставит нам средства (хотя и некорректные и неприемлемые в эпистемологическом отношении), с помощью которых можно охватить очень широкий круг явлений, как будто формально сравнимых друг с другом. А эти явления и в самом деле настолько формально сравнимы, что применение некоторого принципа в пределах одного компонента может стать ошибкой, повторяемой в каждом из всех этих случаев.
Бейтсон
Объект референции, именуемый единичным или обозначенный общим термином, может быть чем-то под Солнцем. Значения, однако, предполагают сущности специфического вида, поскольку значение выражения — это выраженная идея. Современные лингвисты в значительной степени согласны, что эта идея идей, идея ментального двойника лингвистической формы неприемлема для лингвистической науки.
Я думаю, бихевиористы правы, придерживаясь того, что разговор об идеях — это сомнительное занятие, даже для психологии. Вред от такой идеи идей состоит в том, что ее употребление, подобно мольеровскому обращению к virtus dormitiva [снотворный принцип], порождает иллюзию, что что-то объяснено. И эта иллюзия возрастает за счет того, что всё приводится в достаточно смутное состояние, которое обеспечивает определенную стабильность и освобождает от дальнейшего прогресса.
Куайн