ДИНАМИКА ПСИХОСОМАТОЗА
Прежде всего можно (весьма условно) представить следующую схему: если с одной стороны к области психосоматических расстройств примыкает группа актуальных неврозов, то с другой она как будто не менее тесно соприкасается с депрессией. Известно, например, что депрессивные проявления нередко предшествуют психосоматическим обострениям или сопровождают течение болезни; что депрессивность — характерная личностная черта многих пациентов, страдающих язвой желудка, язвенным колитом, сахарным диабетом, кардионеврозами, другими органическими патологиями (здесь могла бы присутствовать ссылка по крайней мере на треть приведенных в списке литературы источников).
Депрессия может по праву рассматриваться как наиболее соматизированное психическое состояние, поскольку сопутствующие ей заторможенность и подавленность способны оказывать серьезное влияние на телесные функции. К этому тезису существует множество иллюстраций: вот лишь некоторые из них. Многие типичные психосоматические синдромы — язвенный колит, бронхиальная астма, нейродермит, — согласно наблюдениям клиницистов, часто чередуются с депрессивными фазами. Депрессия представляет наиболее распространенное психическое состояние среди амбулаторных пациентов психосоматических клиник (Бройтигам, Кристиан, Рад, 1999).
Особенное сходство с депрессией по регрессивным признакам проявляют желудочно-кишечные заболевания, в которых на первый план нередко выходит неудовлетворенная потребность в защищенности и заботе — при том, что они скорее маскируют душевные переживания, чем выявляют их. Болезнь вытесняет страх и неуверенность, оставляя «на поверхности» телесный симптом. Частой заменой депрессивного расстройства становятся также кардионеврозы и головная боль (Любан-Плоцца, Пельдингер, Крегер, 1996). Как замечал еще Фрейд в работе «Скорбь и меланхолия»: «Меланхолия понятийное определение которой неустойчиво и в описательной психиатрии, встречается в разнообразных клинических формах, сведение которых в единое целое кажется необоснованным, и из них некоторые напоминают скорее соматические, чем психогенные расстройства».
Бройтигам с соавторами отмечают весьма распространенную тенденцию: считать по крайней мере большинство психосоматических
жалоб проявлениями ларвированной (маскированной) депрессии, при
которой аффект находит выражение во множественных телесных симптомах: жалобах на сердце, головной боли, болях в спине, проблемах
пищеварения, нарушениях сна, аппетита, гинекологических расстройствах и т. д. Данную позицию упомянутые авторы считают односторонней, однако, с их точки зрения, нельзя отрицать, что многие психосоматические проявления могут быть рассмотрены как эквивалент страхов
или депрессий, не отраженных в психической сфере. Соматические
жалобы и функциональные симптомы могут доминировать в клинической картине так, что эмоциональные нарушения при этом остаются
практически незаметными (Бройтигам, Кристиан, Рад, 1999).
Сопутствие этих патологий, очевидно, далеко не случайно. Как депрессия, так и психосоматическое расстройство выражают усиленную
ориентацию на внешний объект зависимости — ориентацию, обусловленную переживанием внутренней пустоты. Нередко для таких пациентов в ходе терапевтических сессий оказывается весьма болезненна ситуация молчания — возможности побыть наедине с собой, прислушаться
к себе. Самоопределение для них мыслимо только через реальную соотнесенность «здесь и сейчас» (выше упоминалось, что они обыкновенно
демонстрируют ухудшение, ложась на кушетку, поскольку теряют собеседника из виду). Вне диалога с терапевтом и при минимальном количестве внешних стимулов они чувствуют, что им не на что опереться.
За стенами кабинета эти люди, как правило, стремятся окружить себя
множеством источников стимуляции и предпочитают активность, направленную вовне, так как свой внутренний мир их пугает. Вот показательный фрагмент беседы с пациентом, страдающим гипертонией
и депрессивными состояниями одновременно:
Терапевт. Давайте попробуем вместе взглянуть на то, что вас мучает.
Вы сказали как-то, что боитесь своего будущего, одинокой старости.
Не могли бы вы подробнее описать этот страх?
Пациент (после долгой паузы). Я не вижу, за что я мог бы в себе зацепиться, чтобы ответить. Мысли как будто проваливаются. Может быть,
вы спросите что-нибудь еще?
Терапевт. Что-нибудь еще — о вашем страхе?
Пациент. Я не могу что-то внятно сказать о нем. Может быть, о моей
работе, о моей фирме. О моих близких. Мне легче рассказывать о событиях, о людях. Когда мы говорим о чем-то, что во мне, я словно проваливаюсь.
Терапевт. Как можно было бы представить эту яму, куда проваливаетесь вы, ваши мысли?
Пациент. Никак. У нее нет дна, нет стен. Там ничего нет. Вообще.
Эта пустота, эта яма — пространство, где как будто нет ни Я, ни объекта; область, которая (если следовать за Винникоттом) не заполнилась религией, искусством, мечтой — производными сферы иллюзий.Поэтому мысль об одинокой старости для пациента невыносима. Для таких больных существует одна лишь реальность, в которой они всегда пытаются отыскать объект зависимости. Далеко не все психосоматические индивиды страдают депрессией в клиническом смысле, но чувство пустоты и одиночества в той или иной мере присуще большинству из них. Депрессивный симптом как таковой отражает компульсивную попытку найти в себе внутреннюю опору, поддержку. Однако она именно компульсивна, поскольку усилия эти всякий раз «проваливаются» в пустоту.
По крайней мере косвенное подтверждение тому, что динамика психосоматоза (как мы ее понимаем) близка к динамике депрессии, можно
найти уже в цитировавшейся выше работе «Скорбь и меланхолия».
Согласно Фрейду, при меланхолии одна часть Я противопоставляет
себя другой, словно принимает ее за объект — точно так же, как при
психосоматическом расстройстве психическое Я отделяет себя от телесного. Рассматривая телесную болезнь как интернализованный объект зависимости, мы обнаруживаем и следующее созвучие: в картине
меланхолии нагрузка объекта описывается Фрейдом как мало способная к сопротивлению. Она снимается, однако освобожденное либидо
не смещается на другой объект, а отступает в Я, то есть регрессирует
от выбора объекта к первичному нарциссизму.
При этом оно не находит себе никакого применения, лишь способствуя нарциссической идентификации Я с покинутым объектом (возможно, данная схема позволяет отчасти объяснить «наследуемый» характер многих психосоматических заболеваний). Если любовь к покинутому объекту не способна прекратиться и находит выход в идентификации с ним,
по отношению к этому замещающему объекту развивается ненависть
(как у психосоматического больного к собственному телу).
Его бранят, унижают, заставляют страдать и т. д., и находят в данном самоистязании садистическое удовлетворение. Используя «телесные» формулировки и метафоры, Фрейд в точности как будто рисует картину
эволюции психосоматоза и его влияния на Я субъекта: «Меланхолический комплекс ведет себя как открытая рана, со всех сторон притягивает к себе энергию нагрузок… и опустошает Я до полного оскудения» (Фрейд). Эта параллель может быть дополнена ссылкой на примечание к данной публикации «Скорби и меланхолии»: его автор, Виктор Мазин, подчеркивает, что меланхолия как процесс регрессии к до-объектным отношениям, то есть
десубъективации и ресубъективации субъекта, сопровождается нарушением осмысления — то есть пробелом в символическом, который
Фрейд называл «дырой в психическом». Как уже упоминалось ранее,
наблюдаемое у психосоматической личности отсутствие способности
к символизации тесно связано с описанной Аммоном «дырой в Я» —
вакуумом, который и призвана заполнить болезнь.
Дмитрий Рождественский — Психосоматика: психоаналитический подход





