Британский кардиохирург рассказал, как начинал свою врачебную карьеру под руководством недобросовестных наставников, которые наплевательски относились к жизням пациентов.
Зато ему повезло с операционной медсестрой, которая оказалась хорошим педагогом.
Отрывок из книги (2017) Стивена Уэстаби «Открытое сердце: истории жизни и смерти кардиохирурга на операционном столе».
Описанных в данном отрывке врачей-наставников Устаби оценивает положительно и благодарен им за обучение. Но из его текста выходит — что они наплевательски относились к жизни пациентки.
Кардиохирург Стивен Уэстаби (род. в 1948 г.) — человек, про которого говорят что он своими руками продвигал медицинскую науку вперёд. Это новатор, изобретатель различных методик, которые позволяют спасать жизни людям по всему миру. Читайте отрывок из его мемуаров:
Королевский госпиталь Бромптон объявил о наборе резидентов для
прохождения практики по хирургии…Несмотря на то что шансов было мало, мне удалось заполучить эту должность, и спустя несколько недель я приступил к работе. Меня прикрепили к мистеру Маттиасу Панету, импозантному немцу под два метра ростом, а также к мистеру Кристоферу Линкольну, детскому кардиохирургу…
Начало моей хирургической практики выдалось крайне
эффектным. Завершив прием амбулаторных больных, операционная
бригада Панета должна была провести операцию – протезирование
митрального клапана у маленькой старушки из Уэльса. Мой
начальник предложил мне начать без него, чтобы он успел принять
еще парочку частных пациентов. Я гордо переоделся в голубой
хирургический костюм.
Пожилая дама лежала на операционном столе. Операционная
медсестра, которая уже протерла кожу пациентки йодным
раствором, используемым для антисептической обработки, и
накрыла обнаженное тело выцветшим зеленым покрывалом,
нетерпеливо постукивала ногой по мраморному полу, а
многострадальный анестезиолог, доктор Инглиш, вместе со старшим
перфузиологом играл в шахматы у наркозного аппарата. Я
почувствовал, что они ждут хирурга довольно долго. Я надел на лицо
маску и быстренько продезинфицировал руки, радуясь первой
возможности блеснуть навыками.
Я аккуратно отметил границы разреза: яремную ямку у основания
шеи и выступающий снизу грудины хрящ – и бережно соединил их
между собой идеально прямой линией, которую провел скальпелем.
Старушка отличалась худобой, так что между кожей и костью было
совсем немного жировой ткани, которую я удалил с помощью
электрокоагулятора. До сих пор не было и намека на появление
второго ассистента хирурга, но я все равно продолжил, желая
произвести впечатление на медсестер.
Я взял вибрационную костную пилу и проверил, как она работает.
Пила зажужжала. Довольно-таки резко. Итак, я отважно начал вести
ее вдоль грудины по направлению к шее, как вдруг произошла
катастрофа. Вслед за легкими брызгами костного мозга прямо по
центру из разреза хлынула темно-красная кровь. Вот дерьмо! Меня
мгновенно прошибло потом, однако медсестра знала свое дело: она
проворно заняла место первого ассистента хирурга. Я схватил отсос,
но командовала она.– Надави посильней туда, откуда течет кровь.
Доктор Инглиш запоздало поднял голову, оторвавшись от
шахматной доски; бешеная активность, развернувшаяся вокруг, явно
его не встревожила.– Один пакет крови, – невозмутимым голосом проинструктировал
он медсестру-анестезиста.
– А затем позвоните мистеру Панету.
Я знал, что сейчас случилось на операционном столе, но не
мог понять, почему это произошло.
Я знал, что случилось. Пила задела правый желудочек. Но как? За
грудиной должно быть тканевое пространство, а в мешочке вокруг
сердца – жидкость. Медсестра прочитала мои мысли (в следующие
шесть месяцев она еще не раз удивит меня этим).– Вы же знаете, что это повторная операция.
Утверждение, которое на самом деле было вопросом.– Нет, я совершенно не в курсе, – судорожно ответил я. – Где же
тогда чертов шрам?– Это была закрытая митральная комиссуротомия. Шрам сбоку на груди, просто под ее бюстом его не видно. Разве мистер Панет не сказал вам, что операция повторная?
Тут я решил закрыть рот на замок. Сейчас время что-нибудь
предпринять, а не заниматься поисками виноватого.
При повторных операциях сердце и окружающие ткани бывают
скреплены воспалительными спайками, так что исчезает
пространство между сердцем и сердечной сумкой. В этом случае
правый желудочек оказался подпаян к внутренней стороне грудины,
а все вместе представляло единый конгломерат. Ситуация
ухудшалась тем, что правый желудочек был расширен из-за
высокого давления в легочной артерии, связанного с выраженным
сужением ревматического митрального клапана.
Мы должны были заменить митральный клапан, а я с самого
начала все испортил. Замечательно.
Я давил изо всех сил, но кровотечение не останавливалось. Кровь
продолжала литься сквозь грудину, которая еще была не до конца
раскрыта. Давление у пациентки начало падать, а поскольку она была
дамой миниатюрной, то и крови у нее было не так уж много. Доктор
Инглиш принялся переливать донорскую кровь, но что толку? Все
равно что лить воду в канализацию. С одной стороны пришло, с
другой тут же ушло. Как хирург, именно я должен был остановить
кровотечение, а для этого мне нужно было видеть отверстие, через
которое течет кровь.
Мой пот… струился по ногам вниз…. Кровь старушки стекала с простыней…
К этому времени к нам присоединилась одна из дежурных
медсестер. Подрастеряв былую отвагу, я снова взял пилу и попросил
медсестру убрать руки. Опустив пилу в кровавую лужу, я прошелся
лезвием по нетронутой грудине – самой толстой ее части, что прямо
под шеей. Затем мы снова надавили на место кровотечения, тогда
как благодаря переливанию крови давление начало восстанавливаться.
Когда давление падает, кровотечение замедляется. Так что мне
подвернулась удачная возможность рассечь ткань, соединяющую
сердце с грудиной, и вставить металлический ретрактор для
грудины, чтобы раздвинуть грудную клетку. Теперь я отчетливо
видел поврежденный правый желудочек, разбрызгивающий наружу
свое содержимое. Когда все срастается подобным образом, при
попытке раздвинуть грудину можно запросто разорвать сердечную
мышцу пополам – порой это и вовсе неизбежно. К счастью, мне
повезло, и сердце осталось невредимым. Ну почти.
Мое собственное сердце колотилось, словно обезумевшее. Мне
удалось разглядеть источник проблемы: неровный разрыв длиной
пять сантиметров на свободной стенке правого желудочка
достаточно далеко от главных коронарных артерий, что не могло не
радовать. Сестра инстинктивно поставила кулак прямо на него, едва
я раскрыл ретрактор, – и кровотечение наконец-то остановилось.
Доктор Инглиш залил в капельницы еще один пакет с кровью, и
давление пациентки поднялось до 80 миллиметров ртутного столба,
а вторая медсестра подключила длинные пластиковые трубки к
аппарату искусственного кровообращения, чтобы мы сразу же
смогли воспользоваться им, когда будем готовы. Только вот мы еще
не были готовы. Перво-наперво я должен был зашить проклятую
дыру. В резидентуре мне не раз доводилось зашивать кожу,
кровеносные сосуды и кишки – но не сердце.
Сестра подсказала, какие стежки использовать, и объяснила, что
лучше было делать непрерывный шов, чем накладывать отдельные
стежки. Так быстрее, да и держаться будет лучше.– Не затягивай узлы слишком туго, – добавила она, – иначе нить
разрежет мышечную ткань. Она очень мягкая. Приступай – может
быть, закончишь до того, как придет Панет и порвет тебя на куски.
Зашивать аккуратно было сложно, потому что с каждым ударом из
сердца выплескивалась кровь. Мои перчатки были залиты кровью
снаружи и по́том изнутри – задача казалась практически
невыполнимой.
Доктор Инглиш заметил это и крикнул:
– Возьми фибриллятор! Останови сердце на пару минут.
Фибриллятор – это электрический аппарат, вызывающий то, чего
мы обычно стараемся избежать, – фибрилляцию желудочков, при
которой сердце перестает биться и начинает дрожать, а кровь при
нормальной температуре тела перестает поступать в мозг. Уже через
четыре минуты начинается его необратимое повреждение.
Доктор Инглиш успокоил меня:– Просто уложись за две минуты. Если не успеешь, то мы можем
подождать немного, а затем снова вызвать фибрилляцию.
Я чувствовал себя марионеткой, которую дергают за ниточки
опытные игроки. Впрочем, я ничего не имел против, поэтому
разместил электроды фибриллятора на видимой поверхности
сердечной мышцы, и доктор Инглиш щелкнул выключателем. Сердце
перестало биться и начало дрожать, а я принялся зашивать в
ускоренном темпе. Как раз в этот момент на пороге операционной
показался мистер Панет. Он увидел на кардиомониторе
фибрилляцию желудочков и не на шутку испугался. Я, не поднимая
головы, продолжил орудовать иглой. Когда доктор Инглиш объявил,
что две минуты истекли, я почти закончил сшивать края мышцы. Я
справился за три минуты. Итак, дыра была закрыта – осталось лишь
завязать узелок.
Положив подушки дефибриллятора как можно ближе к сердцу, я
сказал:– Разряд.
Ничего не произошло. Провода электродных подушек не были
подсоединены к аппарату – сущий пустяк. Секунды неумолимо
тикали. Затем я услышал долгожданный звук от удара током. Сердце
на миг замерло, после чего фибрилляция продолжилась.
Панет подошел к операционному столу – прямо в элегантном
костюме и в уличной обуви. Без шапочки, без маски. Он бросил
взгляд на дрожащее сердце и произнес очевидное:
– Больше вольт.
Еще один разряд. На этот раз дефибрилляция прошла успешно, и
сердце принялось энергично биться.
Панет ухмыльнулся, а потом спросил:
–Ничего не хотите мне рассказать, Уэстаби? Митральный клапан,
знаете, расположен не в правом желудочке. Я думал, вы более подкованы в плане знаний.
Он подмигнул сестре, объявил, что пойдет пить чай, и велел
проследить, чтобы я не набедокурил.
Я собрал нервы в кулак и завязал последний узелок. Сердце вроде
бы работало без особых проблем, будто я на него и не покушался.
Кровь была повсюду: на моем халате, на моей обуви, а на
мраморном полу набралась целая лужа, но давление пациентки
стабилизировалось. В сегодняшней битве мы одержали победу.
Я посмотрел на сестру – над маской виднелись лишь голубые
глаза – и взял ее за руку в окровавленной резиновой перчатке,
чтобы поблагодарить, ведь она спасла нас обоих. Мистер Панет
продолжил операцию, словно ничего и не произошло, лишь изредка
подшучивая насчет дополнительной вышивки на сердце. Мне
хотелось заорать на него: «Какого хрена вы не сказали, что операция
повторная?» – но тут до меня дошло, что он, вероятнее всего, не
помнил об этом, поскольку старушка приезжала к нему на прием
много месяцев тому назад.
Заключительная часть операции прошла гладко. Доктор Инглиш и
перфузиолог продолжили шахматную партию, я взял в руки отсос, а
Панет обрубил поврежденный клапан и заменил его шаровым
протезом. Потом мы наложили уйму швов.
После трудной операции я сидел в отделении неотложной
терапии и думал: «Умри мой пациент во время операции,
хватило бы мне воли продолжать лечить людей?»
Такого понятия, как конец рабочего дня, у хирургов-стажеров не
было. Той ночью я сидел в отделении неотложной терапии,
дожидаясь, когда старушка придет в себя, отчаянно надеясь, что ее
мозг не был поврежден [гипоксией] , и размышляя о том, что я чувствовал бы,
умри она от потери крови на операционном столе. Хватило бы мне
выдержки продолжить работу? Или моя карьера хирурга
завершилась бы в тот же день? Триумф от провала отделяет тонкая
грань, но я справился. И теперь мне просто хотелось, чтобы
пациентка очнулась.
Ее муж с дочерью дежурили у ее постели. Муж спросил,
нормально ли прошла операция. Я, не вдаваясь в подробности о том,
как напортачил, бойко ответил:
– Да, очень хорошо. Мистер Панет проделал отличную работу.
Как по заказу, пациентка тут же открыла глаза. У меня словно гора
с плеч свалилась. Муж с дочерью принялись подпрыгивать, чтобы она
их увидела, так как она, прикованная к месту дыхательной трубкой,
могла смотреть лишь в потолок. Кто-то из них двоих взял ее за руку.
В ту секунду я кое-что осознал: операции на сердце, может, и станут
для меня обыденностью, но для каждого пациента и его
родственников это исключительная ситуация, которая не на шутку
пугает. Нужно быть с ними почеловечнее.
__________________________
Это был отрывок из книги.
Ранее в паблике «Доказательная медицина» было опубликовано:
Как рискуют пациенты, в т.ч. новорожденные — когда начинающие хирурги проводят им манипуляции, в своей книге рассказывает американский хирург Атул Гаванде
https://vk.com/wall-136637198_132686






Потому что смотреть надо пациентов перед операцией. И не соваться туда, куда не надо.
Ранее в паблике «Доказательная медицина» было опубликовано:
Как рискуют пациенты, в т.ч. новорожденные — когда начинающие хирурги проводят им манипуляции, в своей книге рассказывает американский хирург Атул Гаванде
https://vk.com/wall-136637198_132686
Из описанного эпизода понято лишь то, что младший врач не изучил историю болезни и анамнез, не говорил с пациенткой до операции и не доложил о своих наблюдениях и о своём плане лечения старшему врачу. Причем тут недобросовестные наставники?
Там про немую сомалийку печальнее, потому что хеппи-энда не случилось