Когда страдание приводит к отчаянию
Модальности страданий, прежде всего, зависят от личностных факторов и зрелости. Я хотел бы привести два случая, когда людям пришлось бороться со своим страданием совершенно различными способами:
Недавно я познакомился с Хербертом, активным молодым человеком в возрасте 34-х лет, который работал в одной компании в начале большой профессиональной карьеры. В тот момент, когда он ко мне обратился, ему было очень плохо. Дрожа от страха, он ожидал диагноза в связи с затруднениями, возникающими при ходьбе: была ли это всего лишь инфекция или же неизлечимая болезнь, которая постепенно прогрессируя, приведет к параличу: рассеянному склерозу (РС)? Вскоре был поставлен диагноз: Р.С. Херберт был так сражен диагнозом, что в последующие два месяца оказался неработоспособным. Да, у него было неврологическое заболевание, однако неуверенная ходьба сама по себе никак не затрудняла передвижение, но то, от чего он страдал, заключалось в другом: он страдал психически, духовно от удара судьбы, уничтожившего его жизнь.
Его мучили и неотвязно преследовали вопросы: «Что будет со мной дальше? На что я могу рассчитывать? Что будет со мной и с моей жизнью? Это ведь означает и раннюю смерть, годы в инвалидном кресле, снижение способности к самостоятельным действиям, усиление зависимости. Смогу ли я это выдержать? Могу ли пойти на это? Что я еще могу сделать в моей жизни, отмеченной такой болезнью? Для чего мне теперь жить? Это все еще является жизнью? Было ли это жизнью?»
Вскоре появились другие вопросы: «Что мне отвечать на вопросы людей? Выдержу ли я сострадание, поверхностные разговоры, которые должны принести мне утешение? Хочу ли я вообще встречаться с ними в таком изменившемся состоянии?»
Вопроса о смысле своей болезни у него не возникало. Поэтому жизнь не стала для него полностью бесперспективной. Он знал, что может проживать глубину своего страдания. Но он не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы принять сейчас эту болезнь, войти в эту изменившуюся жизнь. Что означает жить с такой болезнью? Таким вопросом он еще никогда не задавался даже теоретически. И вдруг сразу, без медленного вхождения в ситуацию, тяжесть этого страшного диагноза… Он чувствовал себя недостаточно сильным, чтобы разговаривать об этом с другими людьми, сказать им об этом. Сначала он должен был разобраться с самим собой, обрести ясность в мыслях, чувствах, отношениях. Он должен был собраться, прийти в себя от шока, прояснить для себя свое место в мире – прежде, чем это произойдет, что-либо другое было для него невозможным. Как личность он был слишком разрушен, слишком переполнен страданием. В нем все дрожало, плакало, было наполнено неуверенностью. Он уединился, чтобы с ним не заговаривали о его болезни и самочувствии. Он боялся, что тогда потеряет свою структуру, разразится плачем, что его захлестнет страдание из-за непостижимости судьбы. Глубокое потрясающее страдание.
Другой пример. Несколько недель назад я занимался одним 70-летним пациентом. Он лежал в больнице, в пятнадцатый раз за один только год. Метастазы у него распространились по всему телу: в печень, легкие, кости, спину. Из-за невыносимых болей в спине ему сделали операцию по удалению метастазы на крестцовом канале (на крестце в нижней части спины). Когда я пришел, он спал, поскольку всю ночь не сомкнул глаз из-за болей, несмотря на операцию и прием опиатов.
Я подождал, пока он проснется. Потом, спустя какое-то время, спросил его, какова для него эта жизнь? Для него, того, кто всегда был страстным альпинистом, а теперь вынужден так много лежать в постели? Его ответ был трезвым и полностью соответствовал его жизненной установке: «Я не могу этого изменить. Это так. Конечно, я бы с удовольствием отправился в горы. Мне нелегко от этого отказываться. Но я привык быть реалистом. И на это я тоже смотрю реалистично. Я никогда больше не смогу ходить». Я был удивлен таким ясным ответом. Может быть, он не показывает свое скрытое страдание? С некоторым недоверием я еще раз спросил его, как он может это выдерживать? «Я пытаюсь справиться с этим так, как могу. Это так». Теперь я понял. Я смог почувствовать силу его Person, его основанную на строгой объективности способность выдерживать, которой он руководствовался всю свою жизнь.
Сколько боли ему уже пришлось вынести и сколько еще предстоит вынести? Если мы посмотрим на эти две судьбы, возможно, мы спросим себя: кто из них больше страдает? Конечно, страдания трудно сравнивать, потому что страдание всегда субъективно. Но кто внешне выглядит более страдающим: человек, который скоро умрет, испытывающий ужасные боли? Или тот, кто моложе, с рассеянным склерозом, но без телесной боли, у которого впереди еще много лет жизни?
В автомобильной аварии на обледенелой улице у родителей погибает дочь в день своего 21-летия. У них есть еще сын, который на два года младше ее. Дочь работала вместе с родителями на их семейном предприятии, являлась надеждой отца, и уже было принято решение о том, что она станет преемницей родителей в их бизнесе. Она была очень милой, всегда готовой помочь, предупредительной, расторопной, всеми любимой. Родители радовались их совместному будущему и соответствующим образом все подготовили. Они уже настроились на семью с внуками, которые должны были бы жить рядом с ними, по соседству. И вот – эта болезненная потеря, которая вместе с жизнью дочери разрушила и их жизнь.
Через полгода мать медленно оправилась от сильного шока, но отец застыл в состоянии пассивной покорности и смирения. Для него все потеряло смысл. Зачем продолжать работать? Зачем дальше жить? Для него больше не существовало будущего, к которому стоило бы стремиться. Так он ощущал и думал. Ни его вера, ни его семья и жена, ни его относительно молодые годы (ему как раз исполнилось пятьдесят), ни его работа и клиенты, ни его хобби, ни его внутренняя жизнь больше не имели для него значения. Боль от потери была слишком сильной.
Если складывается такая ситуация, то есть, когда мы видим у человека богатый мир, в котором он находится, но в котором он больше не может участвовать, тогда речь идет о дефиците в первых трех фундаментальных условиях экзистенции. Этот мужчина не смог принять потери большой, центральной жизненной ценности, он не смог этого пережить. Он стал депрессивным, не смог по-настоящему отдаться внутреннему движению грусти. У него были силы только для того, чтобы «функционировать» в своей работе. В своей защитной позиции он не был готов принимать медикаменты или вступать в разговоры, чтобы работать над проживанием потери. Он крепко держался за свою депрессию, как будто она оставалась его последней связью с дочерью, заменой этой связи, хотя сама депрессия возникла из- за ее смерти. Это была иррациональная надежда, что таким образом он останется в отношениях с дочерью.
Наряду с доминирующей утратой второго основного условия экзистенции – отношений с жизнью, пострадали и другие фундаментальные условия исполненной экзистенции. Вместе с чувством «я не могу быть» в таких условиях (что из-за страха быть уничтоженным привело к мощной защитной позиции и закостенению в ней) на уровне третьего фундаментального условия экзистенции была также повреждена и часть его понимания себя: «Кем был теперь он сам, когда у него уже не было его дочери?»
Остался ли он еще тем же после потери такой центральной ценности, с которой он себя идентифицировал? Не удивительно, что при наличии такой блокировки он больше не видел для себя никакого будущего, что ему все казалось бессмысленным. Со смертью ребенка начался конец его собственного будущего. Тем не менее, то, что он так крепко цеплялся за бессмысленность, также давало ему защиту от необходимости принять действительность. Таким образом, это «Не-Мочь-Принять» получило свое обоснование. Это не лишено определенной логики – не принимать бессмысленное событие, угрожающее смыслу собственной жизни. Но одновременно это позволяет (это представляется мне особенно важным с точки зрения психодинамики и делает вопрос о смысле часто таким неразрешимым) держать разрушительное событие на дистанции от себя, отодвигать его от себя.
Потому что, когда внимание направляется на бессмысленность страдания и на безнадежность собственного будущего, нет необходимости заниматься этим вопросом плотнее. У человека связаны руки, он «сам» больше ни в чем не «виноват», не от него самого зависит, что жизнь больше не продолжается. Человек морально изымает себя из ситуации. Такая установка может быть похожа на упрямый упрек жизни, от которой человек отворачивается, потому что она ставит его перед неразрешимой ситуацией, так что он больше не «может» пойти на эту жизнь. Условия слишком тяжелы, чтобы их можно было бы принять. Когда условия жизни настолько тяжелые, прекращаются все попытки вести переговоры с жизнью.
Вследствие этого, человек больше не пытается разобраться со своим страданием. Человек больше не борется за то, чтобы «Мочь-принять». Пассивная установка закрепляется, и человек ждет ответа на вопросы об (онтологическом) смысле страдания.
Вопрос об онтологическом смысле – это вопрос: «Какой смысл у этой потери, для чего это должно быть хорошо?» На этот вопрос о большем контексте, в котором следует понимать событие, мы не можем ответить в принципе. Здесь мы можем разве что верить или делать философские умозрительные заключения, но больше мы об этом ничего не знаем.
Цепляние за вопрос об онтологическом смысле и желание добиться ответа могут закрепить защитную позицию и увести человека от его проблемы.
Это приводит к стагнации, в которой человек больше не занимается персональным «Мочь-принять» произошедшее. Однако начинать следует с первого условия экзистенции: «Могу ли я вообще выдержать?» А затем идти ко второму: «Хочу ли я обратиться к потере?» А на третьей ступени спросить: «Что важно для меня персонально?» Наконец, мы можем допустить экзистенциальный вопрос о смысле: «Что ты можешь сделать из этого, чтобы в результате, возможно, даже получилось что-то хорошее?»






В чем суть этого текста
Почему такое фото
ИИ, текст трудночитаемый
Суть похоже в вопросе в конце. И если наложить бессмысленный поток мыслей по тексту = обесценивание боли каждого, кто ее проживает. В стиле соберись тряпка мне невыносимо больно на тебя смотреть из-за собственного страха оказаться в твоем положении и т.к я не могу тебе помочь. Давай ты соберешься и не будешь меня расстраивать тем, что я глядя на тебя думаю свои мысли и проживаю свою виртуальную боль…покончи ты со своей реальной болью и скажи мне, что ты Ок.
Не похоже на текст психолога. Сами вопросы лежащему в палате…что-то за гранью этики психолога…на грани детского любопытства еще лишенного эмпатии и ослзнпния причин и следствий, сопряженного с дибилизмом.